Долгий срок

Еда здесь так же уныла, как все остальное. На завтрак — то, что Родольфус называет, за неимением лучшего слова, травяным чаем (причем он подозревает, что в роли травы здесь выступает обычное сено) и то, что, в целом, похоже на сваренную на воде без сахара и соли овсянку. В обед — тот же «чай» с куском серого кисловатого хлеба, удивительным образом всегда почему-то уже зачерствевшего: такое впечатление, что его специально выдерживают, чтоб невзначай не порадовать узников свежим, и парой ложек фасоли, смешанной с какими-нибудь овощами: как правило, это лук и морковь, впрочем, иногда бывает картофель. На ужин — вновь«чай» (от которого Родольфуса начинает подташнивать уже на второй неделе) и миска со странным блюдом, представляющим из себя смесь утренней, Лестрейндж в это вполне уверен, овсянки, морской рыбы и тоже какого-то овоща, часто тыквы, капусты, лука или той же моркови. Комендант вообще, кажется, имеет слабость ко всему оранжевому — Родольфус решает так, получив рождественским вечером (он ведет настоящий календарь, ежедневно тщательно процарапывая черенком ложки очередную дату на поверхности деревянной койки под матрасом) праздничный ужин в виде маленького куска тыквенной запеканки и сладкого морковного пирога.

От чая и лука, которого в еде очень много, Родольфус к концу второго года зарабатывает изжогу и решает отказаться от них. Лук из пищи теперь приходится тщательно выбирать, а вот воды им дают достаточно — ведро с ней всегда стоит в углу, и она даже вполне чиста и пригодна не только для мытья, но и в пищу… вот только она холодна. А горячего хочется: отсутствие дементоров не сделало Азкабан теплее. И Родольфус начинает учиться греть воду самостоятельно — и когда в первый раз видит, как идёт в чашке едва видимыми разводами согревающаяся вода, даже не пытается сдержать торжествующий вскрик. Получившийся кипяток — и не важно, сколько у него ушло времени на небольшую, в общем-то, чашку — он пьет долго и медленно, каждый раз заново подогревая его и облизывая обожжённые с непривычки губы таким же пострадавшим языком.

Но он счастлив.

Дальше дело идет веселее, и однажды его силы хватает на то, чтобы согреть себе то самое ведро воды и наконец-то помыться. Сливать ее во второе, служащее отхожим местом, ведро неудобно, и он разливает с непривычки на пол едва ли ни половину — но это не важно. Зато он не то чтобы чист — но, по крайней мере, куда чище, чем прежде, а завтра он повторит это, и послезавтра, и вообще будет делать это теперь каждый день. А потом научится сушить ткань — и сможет постирать сперва свою одежду, а затем и белье на койке.

Идут годы — и в какой-то момент Родольфус ловит себя на странной, парадоксальной мысли о том, что не попади он в этот новый, лишённый дементоров Азкабан, он вряд ли занялся бы так серьёзно беспалочковой магией — и о том, как глупо было запирать в таком месте сильных, умных и образованных магов. Ведь вряд ли такая идея посетила только его — подобное решение просто напрашивается! Что было бы с ним сейчас, не найди он способа тратить свою волшебную силу? Да и был бы он вовсе? Даже сейчас он с каждым днём чувствует себя всё слабее и хуже — и дело вовсе не в неистраченной магии. Ему отчаянно не хватает движения, неба и воздуха, не хватает книг и общения, не хватает, наконец, брата. Да просто света и солнца — он и помыслить не мог, до какой степени можно скучать по подобным простым вещам.

Почему-то тяжелее всего становится на шестнадцатом году заключения — Родольфус буквально воет от тоски по морю, по ветру, по дому… по всему тому, что называется нормальной человеческой жизнью. Он вдруг ощущает себя стариком — и не чувствует в себе больше ни сил, ни желания колдовать. Теперь он просто лежит целыми днями и слушает шум бьющего в стены моря — и вспоминает. Вспоминает всю свою жизнь — мать, школу, брата, дела, политику… Лорда. И думает, думает… и чем больше он думает — тем больше ощущает досаду и горькую, бесполезную уже злость. Как же бездарно он распорядился всей своей жизнью! Ему почти восемьдесят — и почти половину из них он провёл в Азкабане. А половину от другой половины — в каких-то интригах, делах, разговорах… словно какой-нибудь маггл. Понадобилось попасть сюда, чтобы заняться, наконец, тем, чем только и должен, по-хорошему, заниматься волшебник — собственно волшебством. Мысль не нова, но теперь она почему-то не даёт, а забирает у него силы, однако Родольфус зачем-то цепляется за неё и крутит в голове постоянно — а однажды ночью просыпается от судороги в правой руке. Это чувство словно отрезвляет его — и Родольфус, скрипя зубами от боли и покрываясь от неё холодной испариной, с силой щиплет себя — раз, другой, вскрикивая каждый раз от острейшей боли, а когда это, наконец, помогает, долго лежит, тяжело дыша, на постели, а потом размахивается и отвешивает сам себе оглушительную пощёчину.