Фандом: Гарри Поттер. Битва за Хогвартс закончена, враг повержен, а его приспешники арестованы — и всем, конечно, понятно, какой их ждёт приговор. Всем понятно — и победителям, и побеждённым. Но не все из них согласны на подобное будущее. Но что может сделать арестант?
51 мин, 3 сек 20693
С этого момента ему становится легче, и он возвращается к своим магическим практикам, безжалостно доводя себя до настоящего истощения — но зато ни разу больше не чувствуя ни судорог, ни даже минимального онемения в пальцах. Он не имеет права сдаваться — он обязан дожить до суда.
И выйти.
Он выйдет отсюда — и у него ещё будет лет сорок, а может, и пятьдесят, и он проживёт их, наконец, так, как и должен жить настоящий чистокровный волшебник.
Небо этим майским днём синее-синее, а облака на нём настолько белы, что слепят глаза. Родольфус Лестрейндж видит его впервые за двадцать лет: окна в камерах Азкабана не позволяют даже подобной малости. Но сейчас его… всех их отправляют в Лондон — на новое слушанье. А путь туда лежит только через море — и исключительно на метле. Поэтому их выводят наверх — на площадку на самом верху Азкабана, откуда открывается вид на удивительно спокойное и синее сейчас море. Солнце слепит глаза, и Родольфус жмурится и прикрывает их закованной в волшебные кандалы рукой — и смотрит, смотрит на эту невозможную синеву, и не может на неё насмотреться. Он дожил! Дожил — и теперь должен выйти. Выйти и жить — и научить брата и всех, кому это покажется интересным, тому, чему выучился сам за эти бесконечные двадцать лет. И, может быть, даже написать книгу… учебник. Учебник по беспалочковой магии — цель более, чем достойная. Ему хочется, чтобы имя Лестрейнджей — и не просто Лестрейнджей, а его собственное — осталось в британской истории не только, а лучше и вовсе не в связи с Тёмным Лордом. Сколько их было, таких? Десятки, если не сотни — и кто о них помнит, кроме профессора Биннса да сдающих ТРИТОНы да СОВы? Нет — Родольфус хочет, чтобы его помнили по-другому. Его — и брата, чью жизнь он тоже испортил. Да — он научит его, а потом они вместе напишут учебник, а Рабастан его ещё и проиллюстрирует. И именно так их запомнят…
— Здорово выглядишь, — слышит он — и, вздрогнув, смотрит на стоящего перед ним человека… старика. Высокого широкоплечего старика с длинными белыми волосами и бородой и такими невозможно знакомыми глазами и голосом… МакНейр?
— Не могу того же сказать о тебе, — откликается Родольфус — и понимает, что это первые слова, сказанные им почти на свободе. Он широко улыбается и сам себе возражает: — Хотя нет. Могу. Ты выглядишь просто прекрасно, — говорит он совершенно искренне. — Надеюсь, что тебя выпустят.
— Надеюсь, — кивает МакНейр — а Лестрейндж уже оглядывает всех остальных. Мерлин… как же их мало осталось! Его оглушает эта новость, и теперь Родольфусу уже не до моря и солнца — он разглядывает тех, кто два десятилетия назад были его товарищами. Старики… и старухи — женщины стоят тут же. Сколько здесь последних представителей старинных семейств? А сколько — последних из «Двадцати восьми»? Не важно, какова была цель — важен лишь результат.
А он удручающ.
К Лестрейнджу подходят авроры — двое молодых людей, серьёзных и крепких. Именно авроры, не просто работники ДМП — неужто их до сих пор боятся? Скверно… Родольфус бы предпочёл, чтобы к ним за прошедшие годы прониклись презрением. Но на презрение выражение лиц этих молодых людей в форме аврората ничуть не похоже — впрочем, и испуганными они тоже не выглядят. Хотел бы он знать, что они чувствуют! Впрочем, желание это удовлетворить не так уж и трудно — и Родольфус, сконцентрировавшись, с некоторым удивлением обнаруживает сосредоточенность и… и ничего больше.
Знать бы ещё, к добру это или же к худу.
Впрочем, очень скоро ему становится не до них — потому что его ждёт полёт. Первый за двадцать лет — и сейчас совершенно не важно, что он буквально прикован к метле, и кандалами, и чарами, и толком не может двинуться, не важно, что его тело с непривычки затекло и потом наверняка будет ныть, не важно — ничто из этого сейчас не важно. Важен лишь сам полёт, важен бьющий в лицо ветер, важно обжигающее отвыкшую от него кожу солнце — всё то, что когда-то казалось ему совершенно обычным. Родольфус кажется себе пьяным — впрочем, он не уверен в справедливости этого чувства: он всегда предпочитал сохранять ясность сознания, и пьян бывал разве что в юности, настолько давно, что он этого почти и не помнит.
Полет заканчивается внезапно, и Родольфус ловит себя на мысли, что у него что-то отняли, дали ненадолго — и опять отняли, и испытываемое им разочарование настолько сильно, что он с трудом сдерживает заполняющее его раздражение. Чтобы быстрей успокоиться, он оглядывается — и видит на лицах большинства своих давно уже бывших товарищей очень сходное выражение. Он разглядывает их все то время, пока их конвоируют в камеры предварительного заключения в Аврорате, где им предстоит провести ночь накануне суда — и думает, что не чувствует почти ни к кому из них ничего, словно видит их в первый раз. Впрочем, может быть, дело в том, что он толком не может думать сейчас ни о чем, кроме суда.
И выйти.
Он выйдет отсюда — и у него ещё будет лет сорок, а может, и пятьдесят, и он проживёт их, наконец, так, как и должен жить настоящий чистокровный волшебник.
Небо этим майским днём синее-синее, а облака на нём настолько белы, что слепят глаза. Родольфус Лестрейндж видит его впервые за двадцать лет: окна в камерах Азкабана не позволяют даже подобной малости. Но сейчас его… всех их отправляют в Лондон — на новое слушанье. А путь туда лежит только через море — и исключительно на метле. Поэтому их выводят наверх — на площадку на самом верху Азкабана, откуда открывается вид на удивительно спокойное и синее сейчас море. Солнце слепит глаза, и Родольфус жмурится и прикрывает их закованной в волшебные кандалы рукой — и смотрит, смотрит на эту невозможную синеву, и не может на неё насмотреться. Он дожил! Дожил — и теперь должен выйти. Выйти и жить — и научить брата и всех, кому это покажется интересным, тому, чему выучился сам за эти бесконечные двадцать лет. И, может быть, даже написать книгу… учебник. Учебник по беспалочковой магии — цель более, чем достойная. Ему хочется, чтобы имя Лестрейнджей — и не просто Лестрейнджей, а его собственное — осталось в британской истории не только, а лучше и вовсе не в связи с Тёмным Лордом. Сколько их было, таких? Десятки, если не сотни — и кто о них помнит, кроме профессора Биннса да сдающих ТРИТОНы да СОВы? Нет — Родольфус хочет, чтобы его помнили по-другому. Его — и брата, чью жизнь он тоже испортил. Да — он научит его, а потом они вместе напишут учебник, а Рабастан его ещё и проиллюстрирует. И именно так их запомнят…
— Здорово выглядишь, — слышит он — и, вздрогнув, смотрит на стоящего перед ним человека… старика. Высокого широкоплечего старика с длинными белыми волосами и бородой и такими невозможно знакомыми глазами и голосом… МакНейр?
— Не могу того же сказать о тебе, — откликается Родольфус — и понимает, что это первые слова, сказанные им почти на свободе. Он широко улыбается и сам себе возражает: — Хотя нет. Могу. Ты выглядишь просто прекрасно, — говорит он совершенно искренне. — Надеюсь, что тебя выпустят.
— Надеюсь, — кивает МакНейр — а Лестрейндж уже оглядывает всех остальных. Мерлин… как же их мало осталось! Его оглушает эта новость, и теперь Родольфусу уже не до моря и солнца — он разглядывает тех, кто два десятилетия назад были его товарищами. Старики… и старухи — женщины стоят тут же. Сколько здесь последних представителей старинных семейств? А сколько — последних из «Двадцати восьми»? Не важно, какова была цель — важен лишь результат.
А он удручающ.
К Лестрейнджу подходят авроры — двое молодых людей, серьёзных и крепких. Именно авроры, не просто работники ДМП — неужто их до сих пор боятся? Скверно… Родольфус бы предпочёл, чтобы к ним за прошедшие годы прониклись презрением. Но на презрение выражение лиц этих молодых людей в форме аврората ничуть не похоже — впрочем, и испуганными они тоже не выглядят. Хотел бы он знать, что они чувствуют! Впрочем, желание это удовлетворить не так уж и трудно — и Родольфус, сконцентрировавшись, с некоторым удивлением обнаруживает сосредоточенность и… и ничего больше.
Знать бы ещё, к добру это или же к худу.
Впрочем, очень скоро ему становится не до них — потому что его ждёт полёт. Первый за двадцать лет — и сейчас совершенно не важно, что он буквально прикован к метле, и кандалами, и чарами, и толком не может двинуться, не важно, что его тело с непривычки затекло и потом наверняка будет ныть, не важно — ничто из этого сейчас не важно. Важен лишь сам полёт, важен бьющий в лицо ветер, важно обжигающее отвыкшую от него кожу солнце — всё то, что когда-то казалось ему совершенно обычным. Родольфус кажется себе пьяным — впрочем, он не уверен в справедливости этого чувства: он всегда предпочитал сохранять ясность сознания, и пьян бывал разве что в юности, настолько давно, что он этого почти и не помнит.
Полет заканчивается внезапно, и Родольфус ловит себя на мысли, что у него что-то отняли, дали ненадолго — и опять отняли, и испытываемое им разочарование настолько сильно, что он с трудом сдерживает заполняющее его раздражение. Чтобы быстрей успокоиться, он оглядывается — и видит на лицах большинства своих давно уже бывших товарищей очень сходное выражение. Он разглядывает их все то время, пока их конвоируют в камеры предварительного заключения в Аврорате, где им предстоит провести ночь накануне суда — и думает, что не чувствует почти ни к кому из них ничего, словно видит их в первый раз. Впрочем, может быть, дело в том, что он толком не может думать сейчас ни о чем, кроме суда.
Страница 11 из 15
