Долина Затишья

— Понимаешь, Арианна… Семью моей жены здесь не любили. По разным причинам. Но в основном — из-за ее отца. Старого Эрвила, как его называли. Он женился на матери Эулики, Марании, когда она была молодой цветущей девушкой, немногим старше тебя, а его дряблая кожа уже начинала покрываться старческими пятнами. Селяне удивлялись тому, как старику удалось склонить к замужеству юную красавицу, и, конечно, списывали все на богоотвратное колдовство, помутняющее рассудок и подчиняющее волю. И, конечно, потомок, рожденный от такого брака, тоже не мог пользоваться ни любовью, ни уважением суеверных тиходольцев. Так они и жили в Пристанище, чувствуя на себе косые злобные взгляды и слыша за спиною боязливые, но наполненные ненавистью, перешептывания. Кажется, никто их здесь не любил. Помню… постоянно им то дверь входную яйцами ночью забросают, то мусора какого-нибудь натаскают во двор, то нагадит кто-нибудь на крыльце — правда! и такое бывало! — прямо под порогом. А потом, случается, ни с того ни с сего гибнет кто-то в Пристанище — и оказывается, что именно тот, кто семейству напакостил. Случай или нет, я лично не берусь судить, а задуматься людям было над чем… И они задумывались… А меня угораздило полюбить черноволосую колдунью, как я любил ее называть… она не обижалась… — Гвэйен улыбнулся, но улыбка вышла какой-то печальной. — Мои родители не хотели этой свадьбы… Очень. Отговаривали меня как могли. Но я любил Эулику. По-настоящему. И она меня тоже любила. Я не хотел мириться ни с мнениями посторонних, ни с отношением к ней моей родни. Я не хотел никого слушать. Родители родителями, но они не могли давить на меня в этом вопросе… Это ведь была моя судьба, понимаешь? Меня все это очень беспокоило… А я хотел покоя и счастья. И если бы отец и мама не пошли на примирение, мы уехали бы еще тогда…

— Они плохо к тебе относились?

— Нет. Я любил их. Они хорошие люди. Они хотели добра для меня. Но я ждал, что они поддержат меня. Что не станут принимать в расчет все эти глупости.

— А им не нравилась Эулика?

— Я винил их в том, что они поддались глупым суевериям. И что из-за этого я должен страдать.

Гвэйен помолчал немного, опечаленно вздохнул…

— В конце концов, получилось, что им пришлось пострадать из-за меня. Хотя я и не виноват… Наверное…

— Люди стали плохо относиться и к ним тоже?

— Ага. В точности — так. Стали. А это конечно не благоприятствовало налаживанию и поддержанию теплых семейных отношений в нашем доме. И вот, после очередной серьезной ссоры, я предложил жене собраться и пуститься в путь. Тем более что, будучи еще детьми, мы с ней мечтали о том, чтобы вместе повидать свет.

— Вы могли бы жить в ее доме. С ее родителями.

— Она тоже говорила мне об этом. Да и мать ее, помнится, предлагала. Тогда она уже одна жила, поскольку Эрвил внезапно умер еще до нашей свадьбы. Однако, я знал, что в Пристанище нам жизни не будет… Такой, какой нам хотелось бы.

— И вы так просто оставили все? Она — свою мать. А ты бросил своих родителей. И просто уехали?

— Эулика пообещала матери, что будет ей писать и что, возможно, мы скоро приедем навестить…

— Но вы не приехали…

— Нет. Не приехали…

— Жаль.

— Я же на своих родителей был рассержен. Я был зол на людей, на Пристанище, на все в этой долине. Я просто хотел уехать и быть далеко отсюда. Просто быть далеко…

— И вы отправились в путь…

— Да. Собрались… И уехали…

— А ты бы хотел, чтобы все было по-другому, Гвэйен? Чтобы все сложилось иначе? Я бы хотела…

— По-другому уже не будет, Арианна.

Он отвел взгляд.

Ночь была спокойной: ни воя, ни даже шороха. Но Гвэйен долго не мог погрузиться в глубокий сон, а лишь все больше и больше запутывался в тягучей паутине тревожной полудремы.

Это была одна из тех ночей, в течение которых он долго не мог заснуть. Они случались время от времени…

По мере того как он приближался к своей деревне — и в конце концов оказался в ней — в нем все более возрастало неопределенное болезненное напряжение… как тогда, когда умерла Эулика… Он чувствовал неясную тревогу внутри… хотя в силу естественной сдержанности своего характера и не показывал этого в своем поведении так явно, как этого требовала внутренняя тенденция. Возвращение в родную деревню освежило в его памяти давние болезненные воспоминания, вернуло к жизни умершие думы, липкие и склизкие как грязь из Черных болот. Когда-то они уже были переварены его мятежным разумом и отброшены — осели на дно его тревожной души. Когда-то он уехал, не желая больше возвращаться в эти края, а сейчас все те тягостные раздумия, которые были оставлены прошлому, снова нахлынули на него, и теперь роились в голове неприятными воспоминаниями, и бились в груди чувством утраты.

Принятая им настойка расслабила его, но, вместо того, чтобы помочь быстро заснуть, ее эффект заставил его потонуть в полусонном мареве старых воспоминаний. В тревожной полудреме знакомые образы обступили его и снова были так же реальны как и тогда, множество долгих лет назад.