Дольмен

Я не заметил, как из складок одеяния жреца появился бронзовый нож с остро заточенным лезвием. Не прекращая петь жрец подошел к одному из рабов, ухватил его за волосы задрал голову вверх и полоснул по горлу. Не издав не звука, раб кулем рухнул к ногам жреца, из его горла струей хлестала кровь. Жрец наклонился, смочив пальцы в алой жидкости, и провел ими у себя по лбу. Затем он подошел к второму рабу которому также не торопясь, словно скотине на бойне, перерезал горло. С каждым новым зарезанным рабом лицо очередного смуглого воина покрывалось алыми мазками. Кровь последнего раба покрыла лицо умершего вождя, причем особенно тщательно жрец смазал его губы.

Закончив жертвоприношение, жрец повелительно махнул рукой, и носильщики пришли в движение. Они поднесли тело вождя к построенному дольмену и осторожно положили его внутрь. Жрец начал произносить слова очередного гимна, в то время как его соплеменники подносили огромную грубо обработанную, каменную глыбу, чтобы как пробкой запечатать ею вход в последнее пристанище вождя.

Пульсирующая боль в висках отвлекла меня от этого зрелища и я понял, что мне пора уходить. Чувствуя как предметы расплываются у меня перед глазами я бросил прощальный взгляд на то место где мне, наконец, раскрылась одна из величайших археологических загадок и вдруг замер как вкопанный. Действие наркотика заканчивалось, но я прилагал титанические усилия, чтобы еще хоть на секунду остаться на месте, будучи не в силах поверить в то, что внезапно открылось моему взору.

Я уже упоминал, что скалы, в тени которых рабы строили дольмен, в этом времени больше выходили на поверхность. И теперь я заметил некоторую неестественность их очертаний. Как завороженный созерцал я массивные глыбы, отколовшиеся от основного массива, на огромную каменную плиту, половина которой лежала на земле, но вторая еще торчала из земли. С одного края в этой плите был вырезан огромный кусок, образующий почти идеальный полукруг.

Последней моей мыслью перед тем, как окончательно провалиться в беспамятство было то, что на горе возвышаются развалины исполинского дольмена, настолько же более древнего, чем тот который возвели на моих глазах, насколько египетские пирамиды старше современных небоскребов.

Очнулся я уже на успевшей мне поднадоесть полянке, возле журчащего ручья. Адски болела голова, но я сейчас почти не думал об этом охваченный исследовательским зудом. Превозмогая ужасную слабость, пошатываясь, я подошел к огромной скале возвышавшейся над уже не интересовавшими меня развалинами дольмена. Теперь я знал, что «дома карликов» — лишь жалкое подражание приемам зодчества пришедших из неизмеримо более дальних веков. Я стоял на пороге нового открытия-открытия способного перевернуть все наши устоявшиеся представления о древних культурах и народах. Тогда я еще и не подозревал, насколько верным было это предположение.

Я взволнованно ощупывал древние замшелые камни, покрытые мхом. Сейчас они не несли и следа обработки и все же, прощупывая холодную поверхность камня, я буквально кожей чувствовал, что до меня к этим плитам уже прикасались человеческие руки. А может и не человеческие — в голову лезли всякие безумные байки: что это дело рук атлантов, гиперборейцев, а то и вовсе инопланетян. Эти «предположения» ранее вызывавшие у меня лишь презрительную усмешку сейчас не казались мне недуманными и нелепыми. В самом деле, кто мог возвести столь грандиозное сооружение в такой седой древности, в которой официальная история предполагает только скрюченных обезьяноподобных существ, ловящих ящериц под камнями. Чьи руки (а может быть механизмы) ворочали эти гигантские глыбы, кто с неведомой для нас целью строил эти монументальные сооружения, подавая пример строителям дольменов? Теперь я понимал, что смуглокожий народ лишь по-обезьяньи копировал труд своих предшественников, не в силах постигнуть истинный смысл этого строительства во всей его былой значимости, истолковав его через призму своих варварских верований.

Но теперь у меня была возможность узнать истинную цель строительства дольменов. Правда сейчас я был слишком слаб и всерьез опасался, что после следующего путешествия в прошлого я могу и не вернуться назад. Однако обуявшее меня любопытство было подобно навязчивой идее — да и, по сути, оно ею и являлось. Я чувствовал, что навсегда лишусь спокойного сна, если не решу сейчас разгадать эту тайну. Тогда я даже и подумать не мог, что разгадка может еще больше смутить мой покой, чем, если бы я отставил в покое загадочные развалины.