… и он отправляет ее далеко-далеко, из места удивленного сознания в странные закоулки прошлого, в которых, возможно, Эрика сумеет найти ответы на свои вопросы.
46 мин, 23 сек 12467
Они вдвоем в кабинете доктора. Эрика расположилась в небольшом кресле, с тканной обивкой, тогда, как мистер Туки восседает за огромным столом, на котором много разной всячины: там и метроном с никелированным маятником, и полная окурков пепельница, и игральные кости, показывающие две единицы, и ворох бумаг, которые уже не вмещает в себя картонная папка. Если присмотреться, то можно увидеть краешек пожелтевшей газетной вырезки — Эрика не очень любопытна, но в прошлый раз успела заметить отвратительного качества снимок женщины в очках и бейсбольной кепке. Портативный магнитофон заряжен бобиной, и продолжает записывать все происходящее в кабинете.
— Это очень интересно, Эрика — доктор Туки ободряюще смотрит на нее, между пальцами он держит карандаш, кончиком которого чуть слышно постукивает по столешнице. Со своего места девушка может рассмотреть каждый волосок в его бороде, пожелтевшие зубы, и серые глаза, что добродушно уставились на пациентку. — Возможно, мы сможем вдвоем разобраться что к чему, не так ли Эрика? Во всяком случае я вижу прогресс.
Несомненно. Каждый раз он погружает ее в осень и сны, отправляет прямиком в прошлое, в котором (возможно) есть ответы. Осталось только подобрать правильные вопросы. Отчего-то Эрика пребывает в полной растерянности, подспудно понимая, что идет не туда, куда хочется ей, но ведомая доктором в одному ему известном направлении, она не имеет сил сопротивляться его воле. Знать бы толком, чего ему нужно — каждый раз, Эрика выныривает из воспоминаний, словно из вязкого болота, вся испачканная грязной вонючей жижей. Это грязь прошлых грехов, детка, — так бы могла сказать мать, но Эрике нет нужды пользоваться ее мудростью, куда проще собирать обрывки дел минувших, чтобы получить полную картину.
— Когда я смогу уйти? — Эрика задает вопрос, пристально вперившись в белый халат доктора. Каждый раз он надевает этот не первой свежести халат, поверх коричневой жилетки, из кармашка которой выглядывает уголок клетчатого носового платка.
— А разве тебя здесь кто-то держит? — укоризненно качает головой доктор Туки, и складывает руки на животе. — А, Эрика?
Эрика вынуждена признать правоту слов доктора. Сейчас она немного посидит, соберется с силами, и покинет этот опостылевший кабинет, чтобы никогда больше не вернуться сюда. Во всяком случае до следующей среды точно. Ведь кто знает, что может случиться за неделю, особенно если за окнами конец октября, на улице ветер гоняет желтые листья по тротуарам, а ангелы в небесах только и ждут, чтобы окропить землю слезами, излив тоску мелким противным дождем.
В Доме Дождя не всегда царят тишина и покой, очень часто Эрика осознает, что не одна здесь. Девушка слышит голоса, но они слишком далеко, вязнут в стенах, искажаются в ее сознании. Дом слишком большой, чтобы девушка могла посетить все закоулки, но и того, что она видела хватит с головой. Иногда Дом Дождя — это просто дом, иногда это нечто большее, Эрике кажется что все то, что она видит, лишь некая ширма, за которой скрывается истинная суть этого страшного места. Сегодня дом принял вид трехэтажного здания, с подвалом, винтовой лестницей, ведущей на крышу, а значит скоро придет старик, и Эрика будет следовать за ним невидимым привидением, содрогаясь от мерзости и страха.
Старик делает нехорошие вещи, он приводит детей в потайную комнату на втором этаже. Слушая их крики Эрика зажимала уши, наполняясь отчаянной звериной яростью, но теперь, по прошествии стольких дней, проведенных в доме, только замирает каждый раз, когда хриплый крик боли переходит в судорожные захлебывающиеся звуки. Маленькие скрючившиеся тельца старик уносит в подвал, чтобы сжечь в огромной старинной газовой печи. Пламя гудит в форсунках из бронзы, унося все плохое через огромную каменную трубу, но и того, что остается, достаточно, чтобы считать Дом Дождя ужасным местом, в котором не следует находиться. Кроме старика есть и другие обитатели, все зависит только от желания самого дома пребывать в том или ином качестве.
Внизу, в холле, большие напольные часы, когда старик уходит, Эрика может часами стоять рядом с ними, вслушиваясь в мерное тиканье, большие золоченные стрелки показывают время, которое не имеет никакого значения в этих проклятых стенах, но она даже не думает о происходящем, завороженная движением блестящего маятника, что совершает движения, взад-вперед, взад-вперед…
— Ты опять видела дом? — Генри перестроил машину в крайний левый ряд, и теперь сосредоточенно посматривает на дорогу, время от времени переводя взгляд на сидящую рядом Эрику.
— Нет.
Генри, стискивает зубы. Иногда его поведение пугает. Особенно если настроение Генри вдруг резко меняется, как будто посреди теплого погожего денька на небо надвинулась черная туча, и сверху начинает лить и грохотать.
— Это очень интересно, Эрика — доктор Туки ободряюще смотрит на нее, между пальцами он держит карандаш, кончиком которого чуть слышно постукивает по столешнице. Со своего места девушка может рассмотреть каждый волосок в его бороде, пожелтевшие зубы, и серые глаза, что добродушно уставились на пациентку. — Возможно, мы сможем вдвоем разобраться что к чему, не так ли Эрика? Во всяком случае я вижу прогресс.
Несомненно. Каждый раз он погружает ее в осень и сны, отправляет прямиком в прошлое, в котором (возможно) есть ответы. Осталось только подобрать правильные вопросы. Отчего-то Эрика пребывает в полной растерянности, подспудно понимая, что идет не туда, куда хочется ей, но ведомая доктором в одному ему известном направлении, она не имеет сил сопротивляться его воле. Знать бы толком, чего ему нужно — каждый раз, Эрика выныривает из воспоминаний, словно из вязкого болота, вся испачканная грязной вонючей жижей. Это грязь прошлых грехов, детка, — так бы могла сказать мать, но Эрике нет нужды пользоваться ее мудростью, куда проще собирать обрывки дел минувших, чтобы получить полную картину.
— Когда я смогу уйти? — Эрика задает вопрос, пристально вперившись в белый халат доктора. Каждый раз он надевает этот не первой свежести халат, поверх коричневой жилетки, из кармашка которой выглядывает уголок клетчатого носового платка.
— А разве тебя здесь кто-то держит? — укоризненно качает головой доктор Туки, и складывает руки на животе. — А, Эрика?
Эрика вынуждена признать правоту слов доктора. Сейчас она немного посидит, соберется с силами, и покинет этот опостылевший кабинет, чтобы никогда больше не вернуться сюда. Во всяком случае до следующей среды точно. Ведь кто знает, что может случиться за неделю, особенно если за окнами конец октября, на улице ветер гоняет желтые листья по тротуарам, а ангелы в небесах только и ждут, чтобы окропить землю слезами, излив тоску мелким противным дождем.
В Доме Дождя не всегда царят тишина и покой, очень часто Эрика осознает, что не одна здесь. Девушка слышит голоса, но они слишком далеко, вязнут в стенах, искажаются в ее сознании. Дом слишком большой, чтобы девушка могла посетить все закоулки, но и того, что она видела хватит с головой. Иногда Дом Дождя — это просто дом, иногда это нечто большее, Эрике кажется что все то, что она видит, лишь некая ширма, за которой скрывается истинная суть этого страшного места. Сегодня дом принял вид трехэтажного здания, с подвалом, винтовой лестницей, ведущей на крышу, а значит скоро придет старик, и Эрика будет следовать за ним невидимым привидением, содрогаясь от мерзости и страха.
Старик делает нехорошие вещи, он приводит детей в потайную комнату на втором этаже. Слушая их крики Эрика зажимала уши, наполняясь отчаянной звериной яростью, но теперь, по прошествии стольких дней, проведенных в доме, только замирает каждый раз, когда хриплый крик боли переходит в судорожные захлебывающиеся звуки. Маленькие скрючившиеся тельца старик уносит в подвал, чтобы сжечь в огромной старинной газовой печи. Пламя гудит в форсунках из бронзы, унося все плохое через огромную каменную трубу, но и того, что остается, достаточно, чтобы считать Дом Дождя ужасным местом, в котором не следует находиться. Кроме старика есть и другие обитатели, все зависит только от желания самого дома пребывать в том или ином качестве.
Внизу, в холле, большие напольные часы, когда старик уходит, Эрика может часами стоять рядом с ними, вслушиваясь в мерное тиканье, большие золоченные стрелки показывают время, которое не имеет никакого значения в этих проклятых стенах, но она даже не думает о происходящем, завороженная движением блестящего маятника, что совершает движения, взад-вперед, взад-вперед…
— Ты опять видела дом? — Генри перестроил машину в крайний левый ряд, и теперь сосредоточенно посматривает на дорогу, время от времени переводя взгляд на сидящую рядом Эрику.
— Нет.
Генри, стискивает зубы. Иногда его поведение пугает. Особенно если настроение Генри вдруг резко меняется, как будто посреди теплого погожего денька на небо надвинулась черная туча, и сверху начинает лить и грохотать.
Страница 5 из 14
