«Любое опустошение также несёт в себе семена исцеления». Из книги «Карты Таро эпохи Водолея».
29 мин, 38 сек 7550
— Вчера здесь была девушка… очень молодая, одетая во всё красное… она рассказывала о пятнадцатом консуле Таро… о Дьяволе… и её звали Регина…
— Да. Я её знала.
Знала… это слово смутило его, но он продолжал задавать вопросы.
— Её сегодня не было. Может быть, ты знаешь, что с ней случилось? Я не думаю, что она просто не захотела придти…
Девушка вновь низко опустила голову, тупо уставясь на бьющие о песчаный берег волны, и едва слышно произнесла:
— Я уверена, что она очень хотела придти… но мы каждый день теряем кого-то… и каждый день ставим свечу за спасение чьей-то души…
Это известие почти убило его. Он с трудом цеплялся за обрывки сознания, и неожиданный вопрос незнакомки стал для него каким-то мистическим спасением, как крошечный клочок земли для тонущего посреди безбрежного океана.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Я… я… не знаю, — выдавил он. — У меня нет имени… больше нет. У меня нет даже пола… я не мужчина и не женщина…
— Ты ни за что истязаешь себя. Половая полярность трансцендентирована. Это не значит, что нет ни мужчин, ни женщин. Это значит лишь, что мужчины и женщины отныне равны друг другу.
Она осторожно коснулась его руки, подарив ему мгновенноет облегчение, будто он был Атлантом, наконец сбросившим со своих плеч небосвод.
— Меня зовут Исаак.
— Господня радость, — интерпретировала она его имя. — Невинное дитя, которое собственный отец готов был принести в жертву Богу?
— Да. По первому же повелению. Я никогда не знал своего отца. Он погиб ещё до моего рождения, но успел отравить своим фанатизмом мою мать. Потому она и выбрала для меня это имя.
— Кто же она?
— Никто. Сумасшедшая. Она всегда внушала мне, что я какое-то низшее аморфное существо, не мальчик и не девочка, не человек и не животное, не живущий и не умирающий… с самого рождения. Мы жили в Подмосковье, в городе Раменское. Там она работала хирургом в больнице. Она… она истязала и мучила меня… она делала мне операции и заставляла принимать гормональные препараты…
— Для чего? Она не хотела иметь сына?
— Я не знаю… клянусь, я не знаю…
— Не нужно клятв, Исаак: я верю тебе. Мы прятались с тобой в одном убежище, мы оба потеряли близкого человека, и нам обоим…
Но внезапно она резко оборвала саму себя на полуслове, будто поспешила сказать о чём-то важном раньше, чем было положено, и поправилась:
— Ты можешь рассказать мне, что случилось потом?
— Когда мне было четыре года, она забеременела. Я никогда не видел, чтобы рядом с ней был какой-нибудь мужчина… и я так и не узнал, родился ли у меня брат или сестра, потому что за несколько дней до родов мать просто… привезла меня сюда, в Москву, и оставила одного на улице. Навсегда.
Девушка смотрела на него, как поражённая молнией, внимая каждому слову и даже, казалось, каждой мысли.
— Ты не пытался её найти? Потом?…
— Я приезжал в Раменское три года назад, когда мне исполнился двадцать один год. Я сделал всё, чтобы найти её, но наши бывшие соседи сказали, что она бесследно исчезла и о ней ничего не слышно уже шестнадцать лет… теперь же — почти двадцать.
Его слушательница легко содрогнулась, и пальцы её рук нервно сжались и побелели.
— Как ты думаешь, что с ней стало сейчас? Она уже мертва или…
— Нет, — возразил Исаак. — Нет, она жива. Я в этом уверен. Если хочешь, я расскажу тебе, почему я так думаю. Только… это может показаться сущей глупостью…
— Всё гениальное зачастую кажется сущей глупостью, — она едва заметно улыбнулась, но взгляд её остался по-прежнему строгим и напряжённым.
— Да, наверное… словом… ей нетрудно было защититься от случайных ненужных вопросов об операциях и лекарствах… у меня рак. Я болен с рождения. Она использовала мою болезнь, как щит. Сейчас она, наверное, думает, что я уже мёртв, но это ложь… пока что… и я тоже думаю, что она уже мертва, и это, наверное, тоже ложь… я не могу объяснить, почему, но мне кажется, что она сейчас здесь, в Москве… и что она как-то связана с сектой «Дом Господа», но у меня нет никаких доказательств…
Блестящие серо-зелёные глаза девушки широко распахнулись от изумления; она попятилась и, оступившись на острых камнях, едва не упала: словно ей в спину вонзилась отравленная стрела.
— С тобой всё в порядке? Тебе нехорошо? — встревоженно спросил Исаак, подхватив её под руки, но девушка долго не отвечала на его вопросы.
— Знаешь, — наконец пробормотала она, — у нас с тобой слишком много общего, Исаак…
— Слишком много?
— Я родилась не в Раменском, а в Москве… но… я никогда не знала своего отца… и моя мать тоже дала мне библейское имя — Анна. В честь преподобной Анны Вифинской, подвизавшейся в мужском образе… она тоже не хотела, чтобы я была мужчиной или женщиной, и тоже сделала для этого всё, что смогла… она лишила меня возможности выносить и выкормить грудью ребёнка… и потому я возненавидела своё имя и нарекла себя по-другому. Теперь меня зовут Клавдия.
— Искалеченная? — догадался Исаак.
— Да. Я её знала.
Знала… это слово смутило его, но он продолжал задавать вопросы.
— Её сегодня не было. Может быть, ты знаешь, что с ней случилось? Я не думаю, что она просто не захотела придти…
Девушка вновь низко опустила голову, тупо уставясь на бьющие о песчаный берег волны, и едва слышно произнесла:
— Я уверена, что она очень хотела придти… но мы каждый день теряем кого-то… и каждый день ставим свечу за спасение чьей-то души…
Это известие почти убило его. Он с трудом цеплялся за обрывки сознания, и неожиданный вопрос незнакомки стал для него каким-то мистическим спасением, как крошечный клочок земли для тонущего посреди безбрежного океана.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Я… я… не знаю, — выдавил он. — У меня нет имени… больше нет. У меня нет даже пола… я не мужчина и не женщина…
— Ты ни за что истязаешь себя. Половая полярность трансцендентирована. Это не значит, что нет ни мужчин, ни женщин. Это значит лишь, что мужчины и женщины отныне равны друг другу.
Она осторожно коснулась его руки, подарив ему мгновенноет облегчение, будто он был Атлантом, наконец сбросившим со своих плеч небосвод.
— Меня зовут Исаак.
— Господня радость, — интерпретировала она его имя. — Невинное дитя, которое собственный отец готов был принести в жертву Богу?
— Да. По первому же повелению. Я никогда не знал своего отца. Он погиб ещё до моего рождения, но успел отравить своим фанатизмом мою мать. Потому она и выбрала для меня это имя.
— Кто же она?
— Никто. Сумасшедшая. Она всегда внушала мне, что я какое-то низшее аморфное существо, не мальчик и не девочка, не человек и не животное, не живущий и не умирающий… с самого рождения. Мы жили в Подмосковье, в городе Раменское. Там она работала хирургом в больнице. Она… она истязала и мучила меня… она делала мне операции и заставляла принимать гормональные препараты…
— Для чего? Она не хотела иметь сына?
— Я не знаю… клянусь, я не знаю…
— Не нужно клятв, Исаак: я верю тебе. Мы прятались с тобой в одном убежище, мы оба потеряли близкого человека, и нам обоим…
Но внезапно она резко оборвала саму себя на полуслове, будто поспешила сказать о чём-то важном раньше, чем было положено, и поправилась:
— Ты можешь рассказать мне, что случилось потом?
— Когда мне было четыре года, она забеременела. Я никогда не видел, чтобы рядом с ней был какой-нибудь мужчина… и я так и не узнал, родился ли у меня брат или сестра, потому что за несколько дней до родов мать просто… привезла меня сюда, в Москву, и оставила одного на улице. Навсегда.
Девушка смотрела на него, как поражённая молнией, внимая каждому слову и даже, казалось, каждой мысли.
— Ты не пытался её найти? Потом?…
— Я приезжал в Раменское три года назад, когда мне исполнился двадцать один год. Я сделал всё, чтобы найти её, но наши бывшие соседи сказали, что она бесследно исчезла и о ней ничего не слышно уже шестнадцать лет… теперь же — почти двадцать.
Его слушательница легко содрогнулась, и пальцы её рук нервно сжались и побелели.
— Как ты думаешь, что с ней стало сейчас? Она уже мертва или…
— Нет, — возразил Исаак. — Нет, она жива. Я в этом уверен. Если хочешь, я расскажу тебе, почему я так думаю. Только… это может показаться сущей глупостью…
— Всё гениальное зачастую кажется сущей глупостью, — она едва заметно улыбнулась, но взгляд её остался по-прежнему строгим и напряжённым.
— Да, наверное… словом… ей нетрудно было защититься от случайных ненужных вопросов об операциях и лекарствах… у меня рак. Я болен с рождения. Она использовала мою болезнь, как щит. Сейчас она, наверное, думает, что я уже мёртв, но это ложь… пока что… и я тоже думаю, что она уже мертва, и это, наверное, тоже ложь… я не могу объяснить, почему, но мне кажется, что она сейчас здесь, в Москве… и что она как-то связана с сектой «Дом Господа», но у меня нет никаких доказательств…
Блестящие серо-зелёные глаза девушки широко распахнулись от изумления; она попятилась и, оступившись на острых камнях, едва не упала: словно ей в спину вонзилась отравленная стрела.
— С тобой всё в порядке? Тебе нехорошо? — встревоженно спросил Исаак, подхватив её под руки, но девушка долго не отвечала на его вопросы.
— Знаешь, — наконец пробормотала она, — у нас с тобой слишком много общего, Исаак…
— Слишком много?
— Я родилась не в Раменском, а в Москве… но… я никогда не знала своего отца… и моя мать тоже дала мне библейское имя — Анна. В честь преподобной Анны Вифинской, подвизавшейся в мужском образе… она тоже не хотела, чтобы я была мужчиной или женщиной, и тоже сделала для этого всё, что смогла… она лишила меня возможности выносить и выкормить грудью ребёнка… и потому я возненавидела своё имя и нарекла себя по-другому. Теперь меня зовут Клавдия.
— Искалеченная? — догадался Исаак.
Страница 4 из 9
