Я, Джефферсон Бейтс, даю настоящие показания под присягой в полном сознании того, что, каковы бы ни были обстоятельства, жить мне осталось недолго. Я делаю это ради тех, кто переживет меня. К тому же, настоящим я попытаюсь снять с себя обвинения, столь несправедливо мне предъявленные.
46 мин, 13 сек 755
Из всех книг по-настоящему заинтересовала меня только одна. Она в самом деле была очень любопытна: монументальный том, целиком написанный от руки и вручную же переплетенный в дерево и кожу. Хотя, вероятнее всего, он не имел никакой литературной ценности, место ему было в любом музее редкостей. В то время и я не пытался прочесть эту книгу, поскольку она показалась мне просто собранием белиберды, сходной с чепухой из сонника. На первой странице было грубо начертано ее название, которое указывало на то, что первоначальным источником была, вероятнее всего, чья-нибудь старая частная библиотека: «Сет Бишоп, Его Книга: Избранное из» Некрономикона«, и» Cultes des Ghoules«, и» Пнакотических Рукописей«, и» Тексты Р'лаи«, Переписанное собственноручно Сетом Бишопом в гг. 1919 — 1923». Ниже неразборчиво была поставлена его подпись, слишком маловероятная для человека, известного своей необразованностью.
Кроме того, я нашел еще несколько работ, так или иначе связанных с сонником. Экземпляр знаменитой «Седьмой Книги Моисея» — текст, очень высоко ценимый некоторыми стариками из числа пенсильванских чернокнижников: я знал об их существовании из газетных отчетов о недавнем убийстве на почве колдовства. Книга представляла собой тоненький молитвенник, в котором все походило на издевательство, ибо все молитвы адресовались Азараилу, Сатане и прочим ангелам тьмы.
Все это не представляло для меня совершенно никакой ценности, если не считать определенной курьезности всей этой коллекции. Наличие таких книг свидетельствовало лишь о разнообразии темных интересов сменявших друг друга поколений семейства Бишопов, ибо я довольно хорошо видел, что владельцем и читателем книг по садоводству был, вероятнее всего, дед Сета, сонник и колдовская книга принадлежали, вполне очевидно, кому-то из поколения его отца, а сам он больше интересовался еще более темной премудростью.
Работы, которые переписывал Сет, однако, показались мне гораздо более специальными и рассчитанными на большего ценителя, нежели предполагало его собственное образование. В это было трудно поверить, и, озадаченный, я при первой же возможности съездил в Эйлзбери и как мог поинтересовался в местной лавке на окраине деревни, где, как я предполагал, Сет наиболее вероятно покупал себе продукты — поскольку он имел репутацию этакого отшельника.
Хозяин лавки по имени Обед Марш, оказавшийся дальним родственником Сета по матери, говорил о нем крайне неохотно, но его скупые ответы на мои настоятельные вопросы, в конце концов, кое-что для меня приоткрыли. От него я узнал, что «сначала» — то есть, предположительно, в детстве и ранней юности — «Сет был таким же отсталым, как и остальные в семье», но позднее стал «странным». Под этим Марш имел в виду возросшую любовь Сета к уединению: как раз в то время юноша часто рассказывал о своих странных и тревожных снах, о шумах и видениях, которые, как он считал, являлись ему в доме и во дворе; но через два или три года Сет ни о чем подобном больше не упоминал. Вместо этого он запирался в нижней комнате — как я понял из описания Марша, в кладовой — и читал все, что попадалось ему в руки, как бы возмещая себе то, чего так никогда и не узнал, «не закончив и четырех классов», Позже он даже ездил в Аркхам, в библиотеку Мискатонского Университета, чтобы читать там что-то еще. После того, как «наваждение» миновало, Сет вернулся домой и жил уединенно до самого своего«срыва» — то есть до убийства Амоса Боудена.
Все это, конечно же, мало что добавляло к сказке о человеческом разуме, плохо приспособленном к учению, но все-таки отчаянно пытающемся впитать в себя знания, груза которых, кажется, он не выдерживает. Так, по крайней мере, мне представлялось в тот момент моего пребывания в доме Бишопа.
Ночные происшествия, тем временем, приняли неожиданный оборот.
Но, как и во многих других случаях, имевших место в этот странный период, я сразу не осознал всей важности того, что произошло. Говоря прямо, казалось абсурдом, что я вообще стал над этим задумываться. Ведь это было не больше чем сном, привидевшимся мне в течение ночи. И даже как сновидение он не был ни особо ужасным, ни просто страшным — скорее, он просто внушал почтение.
Мне всего лишь снилось, как я лежу и сплю в доме Бишопов, и, пока я так лежу, смутное, неопределенное, но какое-то пугающее и мощное облако — как дымка или туман — поднимается из подвала, просачивается сквозь щели в полу и в стенах, обволакивает мебель, но не портит ни ее, ни сам дом, постепенно стягивается в некое громадное аморфное существо со щупальцами, отходящими от чудовищной головы; они постоянно покачиваются взад-вперед точно кобры, а само существо издает странные завывания в то время, как откуда-то издалека некие жуткие инструменты играют какую-то неземную музыку, а еще один голос — человеческий — нараспев произносит нечеловеческие слова, которые, как я с тех пор выучил, записываются так:
«Ф'хнглуи мглвнафх Ктулху Р'лаи вгахнагл ф'хтагн».
Кроме того, я нашел еще несколько работ, так или иначе связанных с сонником. Экземпляр знаменитой «Седьмой Книги Моисея» — текст, очень высоко ценимый некоторыми стариками из числа пенсильванских чернокнижников: я знал об их существовании из газетных отчетов о недавнем убийстве на почве колдовства. Книга представляла собой тоненький молитвенник, в котором все походило на издевательство, ибо все молитвы адресовались Азараилу, Сатане и прочим ангелам тьмы.
Все это не представляло для меня совершенно никакой ценности, если не считать определенной курьезности всей этой коллекции. Наличие таких книг свидетельствовало лишь о разнообразии темных интересов сменявших друг друга поколений семейства Бишопов, ибо я довольно хорошо видел, что владельцем и читателем книг по садоводству был, вероятнее всего, дед Сета, сонник и колдовская книга принадлежали, вполне очевидно, кому-то из поколения его отца, а сам он больше интересовался еще более темной премудростью.
Работы, которые переписывал Сет, однако, показались мне гораздо более специальными и рассчитанными на большего ценителя, нежели предполагало его собственное образование. В это было трудно поверить, и, озадаченный, я при первой же возможности съездил в Эйлзбери и как мог поинтересовался в местной лавке на окраине деревни, где, как я предполагал, Сет наиболее вероятно покупал себе продукты — поскольку он имел репутацию этакого отшельника.
Хозяин лавки по имени Обед Марш, оказавшийся дальним родственником Сета по матери, говорил о нем крайне неохотно, но его скупые ответы на мои настоятельные вопросы, в конце концов, кое-что для меня приоткрыли. От него я узнал, что «сначала» — то есть, предположительно, в детстве и ранней юности — «Сет был таким же отсталым, как и остальные в семье», но позднее стал «странным». Под этим Марш имел в виду возросшую любовь Сета к уединению: как раз в то время юноша часто рассказывал о своих странных и тревожных снах, о шумах и видениях, которые, как он считал, являлись ему в доме и во дворе; но через два или три года Сет ни о чем подобном больше не упоминал. Вместо этого он запирался в нижней комнате — как я понял из описания Марша, в кладовой — и читал все, что попадалось ему в руки, как бы возмещая себе то, чего так никогда и не узнал, «не закончив и четырех классов», Позже он даже ездил в Аркхам, в библиотеку Мискатонского Университета, чтобы читать там что-то еще. После того, как «наваждение» миновало, Сет вернулся домой и жил уединенно до самого своего«срыва» — то есть до убийства Амоса Боудена.
Все это, конечно же, мало что добавляло к сказке о человеческом разуме, плохо приспособленном к учению, но все-таки отчаянно пытающемся впитать в себя знания, груза которых, кажется, он не выдерживает. Так, по крайней мере, мне представлялось в тот момент моего пребывания в доме Бишопа.
Ночные происшествия, тем временем, приняли неожиданный оборот.
Но, как и во многих других случаях, имевших место в этот странный период, я сразу не осознал всей важности того, что произошло. Говоря прямо, казалось абсурдом, что я вообще стал над этим задумываться. Ведь это было не больше чем сном, привидевшимся мне в течение ночи. И даже как сновидение он не был ни особо ужасным, ни просто страшным — скорее, он просто внушал почтение.
Мне всего лишь снилось, как я лежу и сплю в доме Бишопов, и, пока я так лежу, смутное, неопределенное, но какое-то пугающее и мощное облако — как дымка или туман — поднимается из подвала, просачивается сквозь щели в полу и в стенах, обволакивает мебель, но не портит ни ее, ни сам дом, постепенно стягивается в некое громадное аморфное существо со щупальцами, отходящими от чудовищной головы; они постоянно покачиваются взад-вперед точно кобры, а само существо издает странные завывания в то время, как откуда-то издалека некие жуткие инструменты играют какую-то неземную музыку, а еще один голос — человеческий — нараспев произносит нечеловеческие слова, которые, как я с тех пор выучил, записываются так:
«Ф'хнглуи мглвнафх Ктулху Р'лаи вгахнагл ф'хтагн».
Страница 4 из 13
