Я вглядывался в темнеющее небо позади нас. Фиолетовой тканью упали на него облака — и небрежный бог не расправил складки…
15 мин, 23 сек 19886
Что же сделала с нами эта пустыня? Запинаемся, застреваем, а потом и вовсе тонем в снегу, покрывающем миллионы километров ледяной глади. Она имеет свой собственный рельеф — свои дюны, овраги, холмы — просто, очень маленькие. Нам по колено, если вообще не меньше.
Еще у континента нам казалось, что это безумно красиво. Мы не видели великанов — просто ледяную гладь, на которую художник небрежным мазком кисти бросил крошечные каменистые острова. Сима говорила, что летом здесь, наверное, очень здорово — можно кататься на лодке, купаться, плавать от одного острова к другому, разглядывая дно сквозь идеально прозрачную воду. Пару лет назад — она отдыхала в горах, у озера, и рассказывала, что недалеко от берега была потоплена лодка — оставшаяся ветхим призраком на дне, объятым мерцающими косяками рыб.
Космос окутывал планету — и полыхающее солнце языком хлестало поверхность, превращая хрустящий снег в звездную пыль. Я вслушивался — и до меня доносился глухой низкий звук — словно вдалеке одновременно трубили в десятки горнов. Что-то сжималось в груди, и я робко испытывал трепет перед величием вселенной — раскидавшей свои жемчужины на просторах бесконечного пространства. Лишь сейчас я понял, что этот звук возникал от трения звезды о вакуум, когда она проходила мимо.
Наверное, это и, правда было бы здорово, — думал я, представляя теплый июньский день, Симу в купальнике и жарено-жирный запах шашлыка. Вслушивался в пьяные крики, налипшие вдоль берега, всплески воды — приближали закат, открывали холодные бутылки с пивом — и туман скользил по успокоившейся поверхности воды, обнимая острые скалы островов. Булькнула сонная рыба — после чего я вернулся.
Снегопад вырос в метель, которая хватала меня за края куртки, вертела, пыталась повалить, раздеть — и утащить все до последней нитки. Острова утонули в ней, а фигуры исполинов превращались в мутные контуры вокруг. Они словно обступили нас по периметру — и каменные маски лишь краем глаза наблюдали за нашим путешествием.
Сима прижалась ко мне, то ли чтобы не отставать, то ли из-за холода, а может быть потому, что ей, как и мне — стало страшно.
Интересно, как видят нас великаны? Два маленьких, черных человечка, потерявшиеся среди потоков ветра, осколков льда, съежившиеся, обнявшиеся, схватившие друг друга крепче — чтобы не упасть, а если и сорваться в пропасть — то вдвоем. Среди бескрайней ледяной пустыни — вспыхнувшей в огнях сумрака лиловым неоном, — пролегал наш путь, и мы оставляли цепи следов.
Сима остановилась, прислонила ладони ко рту и закричала:
— Эй!
Великаны не отвечали.
6.
В моей жизни было три периода. Первый — до того, как я встретил Равнсварта. Мать тогда меня часто ругала, говорила, что я доведу ее до гроба. Я уходил с рассветом — и возвращался глубоко за полночь — осторожно открывал дверь, надеясь не разбудить ее, — но меня неизменно встречали тусклый свет с кухни и тяжелые вздохи.
Мне нравились железнодорожные пути — я любил ходить вдоль них, рассматривая растения, семена которых приносили поезда, возвращавшиеся из теплых краев. Я носил белые брюки клеш, фуражку, которая постоянно спадала на глаза, и рубашку, доставшуюся мне от отца — тогда еще слишком большую.
Мы встречались с Симой у старой платформы — и шли вдоль рельсов в направлении свалки. Говорили о школе, книжках, всякой ерунде типа гаданий, магии, махали руками девушкам, пасущим коров в поле, и задыхались от запаха цветущей магнолии.
Поезда сигналили — и в самый последний момент — мы отскакивали в бок, кубарем катились по склону в объятия жирной кукурузы.
— Негодяи! — ворчала кукуруза.
— Вы мне все стебли переломали, маленькие негодники! Я вас сейчас…
Сима хохотала — и выпутывалась из цепких объятий листвы, а потом, схватив меня за руку, вырывала наружу — прижав к груди.
Потом я встретил Равнсварта и тем самым довел мать до гроба. Я уходил с рассветом — и возвращался глубоко за полночь — громко открывал дверь, надеясь отвлечь его, — но меня неизменно встречал тусклый свет монитора из комнаты. Я клал сумку у порога, и с тяжелыми пакетами из магазина шел на кухню.
Дергал оконную раму, садился на стул, откидывал голову назад, и курил сигарету за сигаретой — пока мои мысли не терялись в смеси дыма и пара. Я вслушивался в свист чайника — и вспоминал вечера на станции, когда пухлая кассирша Даша рассказывала мне и Симе, какие кадры порой заходят к ней в магазин. Каждый раз она безумно нелепо пучила глаза и барабанила себя толстыми руками по коленям, что делало ситуацию в сотни раз комичнее.
— Жри, — бросаю миску на стол.
Он снимает наушники, берет вилку, жует и спрашивает:
— Как день прошел?
Даже не поворачиваюсь в его сторону.
Еще у континента нам казалось, что это безумно красиво. Мы не видели великанов — просто ледяную гладь, на которую художник небрежным мазком кисти бросил крошечные каменистые острова. Сима говорила, что летом здесь, наверное, очень здорово — можно кататься на лодке, купаться, плавать от одного острова к другому, разглядывая дно сквозь идеально прозрачную воду. Пару лет назад — она отдыхала в горах, у озера, и рассказывала, что недалеко от берега была потоплена лодка — оставшаяся ветхим призраком на дне, объятым мерцающими косяками рыб.
Космос окутывал планету — и полыхающее солнце языком хлестало поверхность, превращая хрустящий снег в звездную пыль. Я вслушивался — и до меня доносился глухой низкий звук — словно вдалеке одновременно трубили в десятки горнов. Что-то сжималось в груди, и я робко испытывал трепет перед величием вселенной — раскидавшей свои жемчужины на просторах бесконечного пространства. Лишь сейчас я понял, что этот звук возникал от трения звезды о вакуум, когда она проходила мимо.
Наверное, это и, правда было бы здорово, — думал я, представляя теплый июньский день, Симу в купальнике и жарено-жирный запах шашлыка. Вслушивался в пьяные крики, налипшие вдоль берега, всплески воды — приближали закат, открывали холодные бутылки с пивом — и туман скользил по успокоившейся поверхности воды, обнимая острые скалы островов. Булькнула сонная рыба — после чего я вернулся.
Снегопад вырос в метель, которая хватала меня за края куртки, вертела, пыталась повалить, раздеть — и утащить все до последней нитки. Острова утонули в ней, а фигуры исполинов превращались в мутные контуры вокруг. Они словно обступили нас по периметру — и каменные маски лишь краем глаза наблюдали за нашим путешествием.
Сима прижалась ко мне, то ли чтобы не отставать, то ли из-за холода, а может быть потому, что ей, как и мне — стало страшно.
Интересно, как видят нас великаны? Два маленьких, черных человечка, потерявшиеся среди потоков ветра, осколков льда, съежившиеся, обнявшиеся, схватившие друг друга крепче — чтобы не упасть, а если и сорваться в пропасть — то вдвоем. Среди бескрайней ледяной пустыни — вспыхнувшей в огнях сумрака лиловым неоном, — пролегал наш путь, и мы оставляли цепи следов.
Сима остановилась, прислонила ладони ко рту и закричала:
— Эй!
Великаны не отвечали.
6.
В моей жизни было три периода. Первый — до того, как я встретил Равнсварта. Мать тогда меня часто ругала, говорила, что я доведу ее до гроба. Я уходил с рассветом — и возвращался глубоко за полночь — осторожно открывал дверь, надеясь не разбудить ее, — но меня неизменно встречали тусклый свет с кухни и тяжелые вздохи.
Мне нравились железнодорожные пути — я любил ходить вдоль них, рассматривая растения, семена которых приносили поезда, возвращавшиеся из теплых краев. Я носил белые брюки клеш, фуражку, которая постоянно спадала на глаза, и рубашку, доставшуюся мне от отца — тогда еще слишком большую.
Мы встречались с Симой у старой платформы — и шли вдоль рельсов в направлении свалки. Говорили о школе, книжках, всякой ерунде типа гаданий, магии, махали руками девушкам, пасущим коров в поле, и задыхались от запаха цветущей магнолии.
Поезда сигналили — и в самый последний момент — мы отскакивали в бок, кубарем катились по склону в объятия жирной кукурузы.
— Негодяи! — ворчала кукуруза.
— Вы мне все стебли переломали, маленькие негодники! Я вас сейчас…
Сима хохотала — и выпутывалась из цепких объятий листвы, а потом, схватив меня за руку, вырывала наружу — прижав к груди.
Потом я встретил Равнсварта и тем самым довел мать до гроба. Я уходил с рассветом — и возвращался глубоко за полночь — громко открывал дверь, надеясь отвлечь его, — но меня неизменно встречал тусклый свет монитора из комнаты. Я клал сумку у порога, и с тяжелыми пакетами из магазина шел на кухню.
Дергал оконную раму, садился на стул, откидывал голову назад, и курил сигарету за сигаретой — пока мои мысли не терялись в смеси дыма и пара. Я вслушивался в свист чайника — и вспоминал вечера на станции, когда пухлая кассирша Даша рассказывала мне и Симе, какие кадры порой заходят к ней в магазин. Каждый раз она безумно нелепо пучила глаза и барабанила себя толстыми руками по коленям, что делало ситуацию в сотни раз комичнее.
— Жри, — бросаю миску на стол.
Он снимает наушники, берет вилку, жует и спрашивает:
— Как день прошел?
Даже не поворачиваюсь в его сторону.
Страница 2 из 5
