Дорога среди колоссов

— Как будто что-то могло пойти не так, как обычно. Дети сменяют друг друга — одни умирают, матери приносят других. Все от меня чего-то ждут. Правда, им никогда не нравится то, что они получают в итоге. Кафельная плитка, лампы, сплетницы-медсестры… Водоворот. Или мыслеворот. Или детеворот с их матерями. Называй это как хочешь. Я сегодня открыл окно — и слушал, как где-то вдали на стройке бьют молотом. Сказал, что очень занят, заполняя карты, попросил очередь подождать — а сам слушал.

— Я думаю, что… Относись ко всему этому проще. Ты же крутой.

Притворяюсь, что смеюсь. Потом и правда становится смешно:

— Дебил.

7.

Мы с Симой думаем, что Равнсварт остался на одном из островов. Позавчера или три дня назад… Я не уверен. Этот остров был больше, чем обычно. Мы разделились, потому что еще не обрели бдительность, и нам казалось, что так мы быстрее исследуем его.

Пройдя остров насквозь — я встретил Симу, которая сидела на льду, и рисовала пальцем по снегу. Я спросил ее, нашла ли она что-либо, но она лишь покачала головой в ответ.

— Его нет так долго… Вдруг что-то случилось?

— Схожу проверю, оставайся здесь.

Я шел среди зарослей багульника и гладил их упругие ветви своей ладонью. Я помню, что мне удивительно легко дышалось, и идеально чистый воздух обжигал мой нос. Острые камни врезались в подошву, и я чувствовал, что планета действительно находится под моими ногами — угловатая, игривая, какая-то даже… настойчивая, что ли?

Я вспоминал крохотный дом на континенте. Просыпался, натягивал шорты, спускался в холл — залитый сизой предрассветной дымкой. Открывал холодильник, доставал банку пива — потому что больше ничего не осталось, делал первый глоток, падал в диван — и смотрел на стеклянную стену, в пятнадцати метрах за которой еще дремала пустыня.

Солнце падало за горизонт — перекрашивая снег в болезненно-персиковые оттенки, и по мере этого просыпались обитатели дома, а я встречал стук дверей и босые шаги.

Растрепанная, но не менее прекрасная, чем обычно, Сима взбивала яйца с молоком, рубила сыр, грибы, и, не отрываясь от своего занятия, болтала с Равнсвартом о каких-то кинокартинах.

В тот день пустыня подарила мне предчувствие — и я шел сквозь заросли багульника удивительно пустой, словно заново родившийся. Звуки горна оглушали меня — но я не чувствовал трепета перед размерами вселенной, и больше не считал себя ничтожной песчинкой. Я раскрыл свои ответные объятия — и подпевал всем духом.

Когда начало смеркаться — мы поняли, что пора идти дальше. А на следующий день мы встретили первого колосса — одинокого и падающего на бок.

8.

Наступила ночь — и метель продолжала шутить свои жестокие шутки — очаровывая нас своим могуществом, и вынуждая верить, что мы движемся сквозь однородное острое мерцание. Мы подходили к острову — и я предложил Симе попытаться найти на нем какое-либо убежище — плотно стоящие стволы, или даже, если повезет, чью-нибудь нору. Мы смогли бы забиться в нее — прижаться друг к другу и переждать непогоду.

— Давай, Сим, еще совсем немного, пожалуйста, — я подталкивал ее, чтобы она смогла забраться на прибрежные камни. Затем я подтянулся, и, в конце концов — запрыгнул на них сам. Позади остались силуэты великанов, и однородная синева — шумом — разбивалась о черный океан гудрона, нависший над чертогами загадочных колоссов. Вихри заметали наши варварские следы, возвращая пустыне привычный рельеф — уже через несколько часов никто не сможет сказать — откуда или куда мы шли, сколько нас было.

Края берега замерзали, трескались, отщепляли осколки, плавившиеся в лучах остывших светил, а в мою спину обреченно дышал ночной остров — с молчаливыми деревьями, густыми зарослями, чуть больше меня — он приглашал нас к себе. Отчаявшийся шепот прикоснулся к моим вискам, после чего я резко развернулся — и за крошечной фигуркой Симы — увидел зачарованный мрак, еще не до конца сбросивший лесную форму. Рыхлая белесая кожа, напитавшая влаги, — расплылась в узкой, словно щель, улыбке, и тонкие губы, едва намеченные на лице, терялись на фоне опухших век. Я вспомнил, как пожилая женщина приводила ко мне сына с синдромом Леша-Нихена. Она обнимала его заплывшее тело соломенными руками, но он все равно дергался. Не будь у меня клинического опыта, мне показалось бы, что он родился без губ, или спрятал их во рту — но потом я понял, что он просто успел их отгрызть к этому возрасту. Разворошенные бульдозером зубы — торчали наружу — вспенивая слюну на деснах. Я всматривался в его глаза — и на какой-то миг мне показалось, что они удивительно осмысленные. Мать попыталась начать разговор — но я остановил ее жестом — представив, как ночами, он встает из своей кровати и, хихикая, блуждает по квартире, собирает свет фонарей, старые пиджаки, проеденные молью, дипломы и фотокарточки отца. Приплясывает на фоне окон — но никто не видит, потому что никто и представить не может, что в эти стекла стоит смотреть.