Дорогая Аня

Утро было прекрасным. Солнце поднималось над крышами медленно, будто нехотя, и воздух стоял густой, тёплый, пахнущий мокрой землёй и первой сиренью. В парке напротив кафе цвела черёмуха — белая, тяжёлая, и ветер иногда срывал с неё лепестки, нёс через дорогу и бросал на асфальт, как конфетти. Я сидел у окна и пил свой латте. Я ждал.

Она вошла в 8:17. Пальто цвета топлёного молока. Я запомнил его в первый же день — этот мягкий, тёплый оттенок, как пенка, которую снимают ложкой. Оно сидело на ней чуть свободно, и от этого казалась она хрупкой, будто её можно было укрыть целиком, как птицу в ладонях. Волосы собраны небрежно — хотя скорее всего наспех, по-настоящему, наспех, утром, когда времени мало, а руки помнят движение. И одна прядь всё равно выбилась. Лежала у виска, тонкая, как паутинка, и я смотрел на неё и думал: вот бы коснуться. Просто отвести за ухо. Ничего больше. Просто отвести за ухо. Она улыбнулась официанту.

Не мне — официанту, парню с подносом, который просто спросил, что она будет. Она улыбнулась ему так, как улыбаются, когда утро хорошее и мир не сделал тебе ничего плохого. И у меня внутри всё сжалось. Не в груди — ниже, где-то под рёбрами, там, где, говорят, душа. Сжалось так, что я на секунду перестал дышать. Мне хотелось встать и подойти, и забрать эту улыбку себе, и чтобы она больше никому, никогда, ни одному официанту, ни одному прохожему — только мне.

У неё были глаза цвета крепкого чая. Заварного, густого, с тёплыми крапинками у зрачков — я разглядел их однажды, когда она повернулась к свету, и с тех пор искал этот свет каждое утро. Когда она смотрела в окно, мне казалось, что она видит меня насквозь.

Её звали Аня. Я узнал это из чека, который она случайно оставила на столе — смятый клочок бумаги, и внизу, у самой кромки, отпечатанное имя. Я взял его быстро, когда она вышла. Держал в руках, гладил большим пальцем эту строчку и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Аня. Три буквы, а я уже знал, как они звучат в моём голосе. Я произносил их шёпотом, дома, в темноте, и мне казалось, что я держу в руках её. Её прекрасные волосы, ладони. Сжимаю этот чек, и представляю завместо него её шею.

Потом я узнал больше. Где работает. Во сколько выходит. Что не ест мяса — я видел, как она морщится, когда кто-то за соседним столиком заказывает стейк, и запомнил это выражение, чуть брезгливое, чуть виноватое. Что боится темноты — это я понял по тому, как она обходит тёмные переулки, даже если короче, и как ускоряет шаг, когда фонарь позади гаснет. Меня же она не замечала.

Его я увидел в четверг.

Я сразу понял, что он — первый. Такие вещи видно по тому, как человек стоит: чуть расставив ноги, будто уже занял место, будто оно его. Высокий, с небрежной щетиной — той самой, которую отращивают нарочно, чтобы казаться уставшим и интересным. В руках букет чайных роз.

Он ждал её у выхода с работы. Прислонился к стене, посматривал на дверь. А потом вышла она, и на лице у него было написано это — спокойное, хозяйское «ну наконец-то».

И улыбнулась ему.

Так, как она улыбалась утру, официанту, свету в окне — только теперь это было ему, этому высокому, прыщавому, с щетиной, с розами. У меня перехватило дыхание. Я стоял в двадцати шагах, у газетного киоска, и слышал, как воздух входит в меня с хрипом, будто через соломинку. Она поправила прядь у виска — то самое движение, которое я знал наизусть, — и он наклонился к ней, и она засмеялась. Мне показалось, что у меня внутри что-то лопнуло.

Я за ними шёл. Они направлялись в сторону нашего парка. Аня охотно ему что-то рассказывала, а он смотрел на неё и иногда посмеивался. Как он смеет смеяться с её слов, с её рассказов? Они присели на лавку, я же остановился возле кустов и спрятался за ними. И увидел это.

Он целует её. Целует мерзко.

Мне было не сложно найти его дом. Старая двухэтажка на окраине, с облупленной штукатуркой и запахом сырости у подъезда. Я запомнил адрес. На следующий день вернулся — утром, где-то в десять часов, когда все на работе, — и обошёл дом кругом. Замок на его входной двери был расшатан, держался на честном слове. Кухонное окно на первом этаже не закрывалось на щеколду — я видел щель из-под края рамы, когда стоял под окнами. Обычно на первых этажах делают решётки на окнах, но этот дом, почему то, был исключением.

Вечером в субботу я пришёл снова. Дождался, пока в его окнах погас свет — это было около двух часов ночи, — потом постоял ещё час, слушая тишину. Дверь подъезда была деревянной, так что в него было попасть было легко. Подойдя к его входной двери, я убедился что он забыл её закрыть, так как после работы выпил пива вместе со своими, судя по всему, друзьями.

Потом толкнул дверь. Она поддалась с тихим скрипом, и я замер на пороге, прислушиваясь. Ни звука.

Я вошёл тихо, как сквозняк.