Дорогая Аня

В квартире пахло пылью и чем-то ещё — тем сладковатым, застоявшимся, что бывает в жилье, где давно не открывают окон. Я прошёл через кухню, мимо стола с невымытой чашкой, мимо ведра, полного окурков, и остановился в дверях комнаты. Он спал. На спине, рот приоткрыт, одна рука свесилась с кровати.

Я пошёл на кухню и взял нож. Первый попавшийся, из тех, что стоят в подставке у плиты — с деревянной рукоятью, туповатый, с зазубриной у основания. Я провёл по лезвию большим пальцем, почувствовал, как оно царапает кожу. Тупое. Ничего. Мне придётся надавить сильнее, чем я рассчитывал.

Я вернулся в комнату. Он всё так же спал — дыхание ровное, с присвистом на выдохе, как у всех людей, которым нечего бояться. Я встал у изголовья. Посмотрел на его шею — на эту жилку под подбородком, которая подрагивала. Я думал о том, что эта шея, эта жилка — они были рядом с ней. Он дышал тем же воздухом, что и она. Он смеялся, и она смеялась в ответ.

Я вернулся в комнату. Он всё так же спал — дыхание ровное, с присвистом на выдохе, как у всех людей, которым нечего бояться. Я встал у изголовья. Посмотрел на его шею — на эту жилку под подбородком, которая подрагивала. Я думал о том, что эта шея, эта жилка — они были рядом с ней. Он дышал тем же воздухом, что и она. Он смеялся, и она смеялась в ответ.

Я наклонился и положил ладонь ему на лоб.

Он не проснулся. Я прижал — крепко, чтобы голова не дёрнулась, — и поднёс нож к горлу. Лезвие легло на кожу. Я подождал секунду. И надавил.

Тупое лезвие вошло не сразу. Оно вдавилось в кожу, смяло её, и мне пришлось навалиться всем весом, провести с усилием, чувствуя, как металл продирается сквозь плоть, как что-то хрустит под ним. Кровь показалась только на середине движения — сначала тонкая полоска, потом она брызнула.

Он проснулся — от давления, от боли, от того, что что-то было не так. Глаза распахнулись — мутные, ничего не понимающие, — и он увидел меня. Увидел нож в моей руке. Увидел моё лицо. Он дёрнулся — всем телом, резко, — и лезвие, уже вошедшее в шею, провернулось в ране, и кровь хлынула сильнее, толчками, горячая. Она заливала подушку, простыню, его лицо — он хрипел, пытался вдохнуть и не мог, воздух выходил из разреза с мокрым бульканьем, пузырился, лопался.

Я держал его, прижимая к подушке. Он дёргался, ноги скребли одеяло, руки хватали воздух, пальцы цеплялись за моё запястье — слабо, всё слабее. Кровь брызнула мне в лицо, липкая, горячая, и я чувствовал, как она остывает на коже.

Я смотрел ему в глаза, пока они не помутнели. И думал о ней. О её пряди у виска. О том, как она улыбнулась ему — ему, не мне, — и как эта улыбка теперь ничья. Теперь она только моя. Я её забрал. Я вернул.

Он затих.

Я ещё немного подержал его — просто на всякий случай, — потом убрал руку. Кровь уже не шла толчками, а растекалась ровно, тёмной лужей, впитываясь в матрас. Я вытер нож о его одеяло — наспех, с двух сторон, — и сунул за пояс. С ним и вышел. Брошу где-нибудь по дороге, в канализационную решётку или в мусорный бак в соседнем дворе.

Второй её ухажёр был коллегой по работе.

Тот самый, который постоянно приглашал её на обед. Я несколько раз наблюдал за ними возле входа в офис, притворяясь, что жду кого-то. Его звали Андрей. Он был примерно моего возраста, всегда аккуратно одевался, носил дорогие часы и разговаривал с людьми так, словно заранее знал, что понравится каждому. Особенно ей.

Я слышал, как он приглашал её пообедать. Голос у него был спокойный, доброжелательный, с той самой непринуждённой интонацией, которую используют мужчины, привыкшие получать положительный ответ. Она улыбалась, иногда отказывалась, иногда соглашалась. И каждый раз, когда я видел эту улыбку, мне хотелось подойти и спросить, что именно в нём такого интересного.

Он не был её парнем. Не был даже близким другом. Просто коллега, который, по моему мнению, слишком много себе позволял.

Я запомнил его машину, тёмно-серый седан, и привычку задерживаться на работе. Несколько раз видел, как он выходил из здания последним, разговаривая по телефону. Однажды он даже придержал дверь перед пожилой уборщицей. Какая замечательная иллюстрация порядочного человека. Почти образцовый гражданин.

В четверг вечером я снова увидел их вместе. Они стояли возле лифтов. Андрей что-то рассказывал, размахивая рукой, а она смеялась. Потом он коснулся её локтя, пропуская вперёд. Совершенно невинный жест. Наверное, любой другой человек даже не обратил бы на него внимания.

Но я обратил.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Мне казалось, что все окружающие люди внезапно исчезли, оставив только их двоих. Я смотрел на его руку, на её улыбку, на то, как близко они стояли друг к другу. В голове крутилась одна мысль: он не должен находиться рядом с ней.