Дорогая Аня

Тем же днём, ближе к девяти вечера, я решил его проучить. Камеры на потолке подземного паркинга висели мёртвые — я ещё в первый раз заметил, что у них не горит индикатор. Месяц назад, наверное, сломались, и никто не чинил. У входа в лифтовой холл сидела женщина-охранник, но она смотрела в телефон и не подняла головы. Я прошёл мимо неё, держа крепко молоток.

Я встал за колонной, в тени, и стал ждать.

Он пришёл, как всегда, — в девять двадцать, с папкой под мышкой, насвистывая. Я слышал его шаги за секунду до того, как он появился: спокойные, уверенные, человека, которому нечего бояться. Он подошёл к машине, нажал на брелок, и она мигнула фарами, коротко, приветливо. Он открыл багажник, положил туда папку, и в этот момент я вышел из-за колонны.

Молоток вошёл в кость с глухим, тяжёлым хрустом — не как топор в дерево, а как камень в арбуз, если бить со всей силы. Голова его дёрнулась вперёд, и он упал на колени — сразу, без крика, — и повис на бампере, пытаясь ухватиться. Из горла у него вырвался звук — короткий, удивлённый, будто он не понял, что произошло. Я ударил ещё раз.

Второй удар — и он ткнулся лицом в бетон. Не упал, а именно ткнулся, как мешок, из которого высыпалось содержимое. Я стоял над ним, тяжело дыша. Он был ещё в сознании. Я слышал это по тому, как он скрёб пальцами по полу, как пытался подтянуть колени под себя, как сипел. Значит, мало. Мне нужно было, чтобы он видел.

Я наклонился, взял его за плечо и перевернул на спину. Это было тяжелее, чем я думал, — он обмяк, потяжелел, но я справился, упёршись коленом ему в грудь. И вот тогда я увидел его лицо.

Его лицо исказилось от боли и страха, губы что-то беззвучно произносили. На виске появилась кровь, которая медленно стекала к уху. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, словно наконец осознал, что перед ним человек, который действительно намерен его убить.

— Ты ведь даже не знаешь, как её зовут, когда она не на работе, правда?

Он попытался ответить. Из его горла вырвался слабый хрип.

— Ты ничего о ней не знаешь. Не знаешь, что она любит, чего боится, о чём думает перед сном. Но уже решил, что можешь приглашать её куда-то, улыбаться ей и трогать её за руки.

Я смотрел на него и чувствовал, как постепенно исчезает первоначальная злость. На её месте появлялось что-то другое. Странное удовлетворение, смешанное с отвращением к самому себе.

Удар пришёлся в скулу — сбоку, чуть выше челюсти. Кость хрустнула, и щека у него сразу осела, провалилась, как будто под кожей что-то сломалось и сместилось. Он дёрнулся, но не сильно — силы у него уже было мало. Я ударил снова — в нос. Молоток вошёл с сухим треском, и нос сплющился, раздался в стороны, как мокрая бумага. Он хрипел, пытался поднять руки, но они не слушались — только дёргались, скребли бетон. Я видел, что он в сознании. Видел, как его глаза следят за молотком. Как он ждёт следующего удара. Я наклонился к нему — к тому, что осталось от лица, — и сказал тихо, почти нежно:

— Ты смотрел на неё. Ты звал её на обед. Ты смеялся, и она смеялась в ответ. Ты думал, что можешь её взять.

И ударил последний раз — в середину лба, со всей силы, и внутри что-то хрустнуло. Он вздрогнул всем телом — коротко, как от электрического разряда, — и затих.

Я сидел на нём, тяжело дыша, и смотрел на то, что сделал. Лица больше не было. Было что-то красно-белое, бесформенное, с осколками кости, торчащими в разные стороны, и в этой массе уже нельзя было различить ни глаз, ни носа, ни рта. Только кровь — она текла, растекалась, собиралась в лужу.

Я посмотрел на его телефон. Экран погас. На нём осталось последнее уведомление от контакта, который я не успел разглядеть.

«Ты скоро будешь? Не забудь купить молока и детское питание».

Я невольно усмехнулся.

У него была жизнь. Дом, работа, знакомые, какие-то планы на выходные. Возможно, кто-то ждал его вечером. Возможно, он обещал кому-нибудь позвонить. Всё это существовало ещё несколько минут назад, а теперь превратилось в незаконченные дела и вопросы, на которые никто не получит ответа.

И всё из-за женщины, которая даже не знала, что он умер.

Я ушёл с парковки с неприятным ощущением липкости на ладонях. На улице моросил дождь. Я долго шёл по тротуару, наблюдая за отражениями фонарей в лужах, и пытался понять, почему не чувствую раскаяния.

Третий был случайным знакомым из бара.

В тот вечер я пришёл туда без десяти десять. Заведение находилось на одной из центральных улиц, между небольшим круглосуточным магазином и старой гостиницей. Снаружи оно выглядело довольно неприметно: тёмная вывеска, широкие окна, за которыми мерцал тёплый янтарный свет, и несколько столиков под небольшим навесом. На стекле висела табличка с названием бара, наполовину закрытая рекламной наклейкой.