Бесцветные, залитые лёгким полупрозрачным туманом улицы… Пустые дороги и тротуары, кажущиеся неживыми без наполняющего их днём и ночью, не прерывающегося даже на краткий миг потока людей…
9 мин, 36 сек 15824
Мятый асфальт, совсем недавно обновлённый, но уже успевший покрыться сеточкой складок и трещин, размытых потоками воды с покатых крыш… Серые дома, тоскливо смотрящие пустыми глазницами выбитых окон, сиротливо жмущиеся друг к дружке, не решающиеся даже на миг отступить из уютной тени… Нет ни движения, ни звука, даже самого лёгкого, — весь мир как будто замер на растянувшееся до бесконечности мгновение, застыл в настороженном безмолвии ожидания. Лишь тёплый весенний ветерок иногда нарушает паутину забвения, лениво перекатывая пустые пакеты, обёртки и опавшие листья по вздыбившимся холмами тротуарам, да где-то там, вдалеке, скорее угадываются чем доносятся чьи-то осторожные лёгкие шаги.
Из распахнутого настежь окна тянет сыростью, тёплой и слегка отдающей освежающим ночным дождиком. Она исчезнет с первым же лучом солнца, но сейчас заставляет ёжиться и плотнее кутаться в старое одеяло. Окно можно закрыть, но это всё равно не поможет — в нём не осталось ни одного целого стекла, только торчащие из рам острые как бритвы осколки. Часть из них чьей-то заботливой рукой аккуратно вставлена в щели рассохшегося деревянного подоконника, делая оконный проём похожим на раскрытую пасть какого-то мистического зверя.
Серовато-голубое небо задумчиво нависает над домом. Чистое и ясное, с лёгким ажурным кружевом снежно-белых облаков, оно не кажется глубоким и бездонным, как должно. Наоборот, оно давит, сдерживает, не давая поднять голову и взглянуть вверх, в заоблачную высь, в которой беззаботно кувыркается жёлтый шарик яркого весеннего солнца. Но я привык. И иногда мне удаётся искоса, мельком, как бы даже в мыслях этого не имея, взглянуть в гнетущую пустоту неизвестности. Как сейчас.
Я долго прятался, долго бегал и таился, надеялся, что оно обо мне забыло, задвинуло в самый долгий уголок памяти и припорошило пылью воспоминаний… Видимо, тщетно. Оно лишь оставило меня… на время, пока не придёт мой срок, отказываясь от простых и лёгких способов для достижения каких-то своих, неведомых мне целей. А теперь время пришло. Не знаю, почему сейчас, почему здесь и так — я не понимаю его путей, как оно не понимает моих. Хотя важно ли это? Не знаю. Наверное… Небо то мягко подступает к самому окну, замирая у острых граней стеклянных осколков, то плавно отступает назад, не желая мириться со своим бессилием. Впрочем, бессилие ли это? Или просто игра кошки с мышкой? Большой жирной кошки с маленькой отчаявшейся мышкой? И снова ответ один — я не знаю… Лёгкий предрассветный луч робко пристраивается на подоконнике, не в силах проникнуть в царящую внутри тьму. Он игриво сверкает на дрожащих капельках утренней росы, перемещаясь взад и вперёд, пытаясь устроиться поудобнее и в то же время играя на забытых и давно заржавевших струнах моей души. Я и не знал, что они у меня есть, пока не почувствовал боль от их пробуждения. Лазутчик… Многие считают, что солнечный свет символизирует чистоту и невинность. Не знаю. Для меня он всегда символизировал всего лишь мою судьбу. Изломанную и перекошенную, вывернутую наизнанку, искажённую тысячью нелогичных поступков и необдуманно высказанных суждений. Такую же, как судьбу оборванного, воровато озирающегося мальчишки, боязливо жмущегося к домам на другой стороне улицы. Единственного живого человека, который ещё остался здесь.
Фиолетовый шлейф неверия и подозрительности, чёрные полосы жестоких разочарований, серые всплески страдания и отчаяния, пепельные волны предательств… Жаль, что мне не дано распрямлять спутавшиеся нити судьбы, исправлять свершившееся и изменять грядущее. Тогда бы я мог… Хотя, наверное, нет, я не мог бы. Я не вправе создавать чужие судьбы, когда я не в состоянии создать свою собственную. Я не могу решать за других, это слишком жестоко по отношению к ним — и ко мне.
Леденящий сердце лучик уже соскочил с подоконника и перебежал на стену, с невозможной чёткостью высвечивая пыль и паутину, лохмотьями висящие на остатках старых обоев. На него смотреть ещё страшнее, чем в окно — я научился защищаться от неба, но мне нечего противопоставить истинному чистому свету. Он слишком лёгкий и призрачный, существующий во множестве миров и в то же время не присутствующий ни в одном из них. Он всегда слишком разный, чтобы его можно было понять, и слишком красивый, чтобы его можно было ненавидеть.
Небо отодвинулось и раскрылось, оно знает, что мне уже никуда не деться от его власти. Мои часы сочтены, и незачем следить за мной.
А оно красивое… чистое и глубокое, готовое вобрать всего меня без остатка. И уже не гнетущее, — зачем, если я и так уже у него в руках? А где-то там, в бездонной вышине, видны два тонких инверсионных следа от реактивных самолётов, уже начинающие потихоньку расплываться и таять. Два белых следа в высоте, две недостижимые дороги, умудрившиеся разминуться на перекрёстке. Или две перекладины одного креста, сведённые вместе неведомой силой. Случайно ли так получилось? Не знаю. В последнее время я стал верить в совпадения.
Из распахнутого настежь окна тянет сыростью, тёплой и слегка отдающей освежающим ночным дождиком. Она исчезнет с первым же лучом солнца, но сейчас заставляет ёжиться и плотнее кутаться в старое одеяло. Окно можно закрыть, но это всё равно не поможет — в нём не осталось ни одного целого стекла, только торчащие из рам острые как бритвы осколки. Часть из них чьей-то заботливой рукой аккуратно вставлена в щели рассохшегося деревянного подоконника, делая оконный проём похожим на раскрытую пасть какого-то мистического зверя.
Серовато-голубое небо задумчиво нависает над домом. Чистое и ясное, с лёгким ажурным кружевом снежно-белых облаков, оно не кажется глубоким и бездонным, как должно. Наоборот, оно давит, сдерживает, не давая поднять голову и взглянуть вверх, в заоблачную высь, в которой беззаботно кувыркается жёлтый шарик яркого весеннего солнца. Но я привык. И иногда мне удаётся искоса, мельком, как бы даже в мыслях этого не имея, взглянуть в гнетущую пустоту неизвестности. Как сейчас.
Я долго прятался, долго бегал и таился, надеялся, что оно обо мне забыло, задвинуло в самый долгий уголок памяти и припорошило пылью воспоминаний… Видимо, тщетно. Оно лишь оставило меня… на время, пока не придёт мой срок, отказываясь от простых и лёгких способов для достижения каких-то своих, неведомых мне целей. А теперь время пришло. Не знаю, почему сейчас, почему здесь и так — я не понимаю его путей, как оно не понимает моих. Хотя важно ли это? Не знаю. Наверное… Небо то мягко подступает к самому окну, замирая у острых граней стеклянных осколков, то плавно отступает назад, не желая мириться со своим бессилием. Впрочем, бессилие ли это? Или просто игра кошки с мышкой? Большой жирной кошки с маленькой отчаявшейся мышкой? И снова ответ один — я не знаю… Лёгкий предрассветный луч робко пристраивается на подоконнике, не в силах проникнуть в царящую внутри тьму. Он игриво сверкает на дрожащих капельках утренней росы, перемещаясь взад и вперёд, пытаясь устроиться поудобнее и в то же время играя на забытых и давно заржавевших струнах моей души. Я и не знал, что они у меня есть, пока не почувствовал боль от их пробуждения. Лазутчик… Многие считают, что солнечный свет символизирует чистоту и невинность. Не знаю. Для меня он всегда символизировал всего лишь мою судьбу. Изломанную и перекошенную, вывернутую наизнанку, искажённую тысячью нелогичных поступков и необдуманно высказанных суждений. Такую же, как судьбу оборванного, воровато озирающегося мальчишки, боязливо жмущегося к домам на другой стороне улицы. Единственного живого человека, который ещё остался здесь.
Фиолетовый шлейф неверия и подозрительности, чёрные полосы жестоких разочарований, серые всплески страдания и отчаяния, пепельные волны предательств… Жаль, что мне не дано распрямлять спутавшиеся нити судьбы, исправлять свершившееся и изменять грядущее. Тогда бы я мог… Хотя, наверное, нет, я не мог бы. Я не вправе создавать чужие судьбы, когда я не в состоянии создать свою собственную. Я не могу решать за других, это слишком жестоко по отношению к ним — и ко мне.
Леденящий сердце лучик уже соскочил с подоконника и перебежал на стену, с невозможной чёткостью высвечивая пыль и паутину, лохмотьями висящие на остатках старых обоев. На него смотреть ещё страшнее, чем в окно — я научился защищаться от неба, но мне нечего противопоставить истинному чистому свету. Он слишком лёгкий и призрачный, существующий во множестве миров и в то же время не присутствующий ни в одном из них. Он всегда слишком разный, чтобы его можно было понять, и слишком красивый, чтобы его можно было ненавидеть.
Небо отодвинулось и раскрылось, оно знает, что мне уже никуда не деться от его власти. Мои часы сочтены, и незачем следить за мной.
А оно красивое… чистое и глубокое, готовое вобрать всего меня без остатка. И уже не гнетущее, — зачем, если я и так уже у него в руках? А где-то там, в бездонной вышине, видны два тонких инверсионных следа от реактивных самолётов, уже начинающие потихоньку расплываться и таять. Два белых следа в высоте, две недостижимые дороги, умудрившиеся разминуться на перекрёстке. Или две перекладины одного креста, сведённые вместе неведомой силой. Случайно ли так получилось? Не знаю. В последнее время я стал верить в совпадения.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 3
