Дороги две недостижимых…

Жаль, что не существует исповедимых путей. И нет ответов на слишком многие вопросы, а если и есть, то нам не понять их, и даже не задать правильный вопрос — ведь чтобы его задать, нужно знать хотя бы половину ответа… Тонкий застенчивый лучик исчез, оставив после себя светлое пятно на грязной, захватанной чужими руками стене. Теперь уже недолго осталось ждать. Мой срок подошёл к концу, и я впервые не надеюсь перехитрить упрямую судьбу. Надеюсь только, что у меня хватит времени и мужества узнать, как это будет, — взглянуть в глаза своей участи.

Он появился не сразу, проявляясь, как фотоплёнка в ванночке с реактивами, такой же контрастный и яркий, сверкающий и в то же время немного приглушённый, смотрящий вскользь, но проникающий в самую душу. Красивая бледность немного вытянутого лица, светлые словно первый снег волосы, упрямо не желающие лежать ровно, усталые светло-голубые глаза, нервно сжатые кисти рук, такие тонкие, что кажется, что они готовы сломаться при малейшем неосторожном движении. Он ждал чего-то, смотря чуть поверх моей головы своим всепонимающим взглядом. Я тоже ждал, и не в моих силах было нарушить молчание первым.

— Что ж, вот мы и встретились вновь… — печально улыбнулся он, небрежным движением изящной руки смахивая пыль с продавленного скрипящего кресла и опускаясь на самый его краешек.

— Да, встретились, — ответил я. А что ещё я мог сказать?

— Жаль, что так получилось. Жаль, что для этого выбрали именно меня… хотя, наверное, это символ — ведь именно я повинен во всём.

Он грустно усмехнулся.

— Скажи… ты… тогда… ты действительно не мог поступить иначе? — На его глазах блестели непритворные слёзы. Полупрозрачные, как и он сам.

— Ведь всё могло быть по-другому, ты мог бы… — он не закончил фразы, не в силах найти нужные слова. Впрочем, не стоит винить его за это — такое доступно немногим.

— Таков был мой выбор. И твой, если помнишь.

Я знал, что всё уже предрешено, и он это знал тоже. Я лишь молил о том, чтобы поскорее покончить со всем этим.

— Да, мой.

— Голова его поникла, и он замолчал на несколько мгновений. Потом, решившись, он резко, одним движением поднялся и впервые взглянул мне в глаза. Во взгляде его больше не было грусти, только покорность и безнадёжность.

— Вернее, наш. Что ж, пусть будет так, как должно быть. Прости меня, но я должен.

— Я могу защищаться? — спросил я, и заточенное до почти невидимой грани сверкающее лезвие замерло в нерешительности, не успев коснуться моей груди.

— Можешь, — горько усмехнулся он.

— Но что толку в этом? Ты знаешь, что нас нельзя убить — мы бессмертны, ведь мы не существуем во плоти.

— Но всё же я попытаюсь, — упрямо ответил я. Трудно было выдержать его взгляд, но у меня хватило сил хотя бы на это.

— Дерзай, — он резким движением головы отбросил со лба мешавшие волосы. Губы его кривились в усмешке.

— И прости меня. Я постараюсь быть быстрым.

Я не знаю, сколько сидел над медленно остывавшим прекрасным телом, тщательно закутанным в старое рваное одеяло. Я не стал прикрывать его лицо — застывшее, даже в смерти оно сохранило свою красоту и силу, и, наверное, вечно будет стоять у меня перед глазами. Напоминание… Я не знаю, какую смерть уготовил мне он — наверное, это должен был быть сердечный приступ, несколько минут боли и блаженная темнота забвения. Или, быть может, кровоизлияние в мозг, короткий давящий всплеск и неминуемое забытье. А может, я бы просто уснул и не проснулся, — говорят, во сне смерть приходит совсем незаметно. А потом бы моё тело нашли и тихо и спокойно похоронили на местном маленьком кладбище, выбив на надгробии имя — и даты жизни… и смерти.