Дороги две недостижимых…

Они не оставляют ран — таких, которые можно увидеть. Просто однажды ты зовёшь их, и они приходят, чтобы забрать твою душу, оставляя пустую оболочку жалко корчиться в бессильном гневе. А потом всегда возвращаются, чтобы забрать и её. Мы не можем так — легко и свободно. Но мы можем иначе… Закалённая сталь не раз проверенного в деле армейского ножа легко пронзила одежду и плоть, и сверкающее, отлично заточенное лезвие безошибочно нашло чужое сердце. Нет, он не был прав, светлый, говоря о бессмертии. Я никогда не называл их по именам, не делал различия между ними — они все слишком похожи друг на друга. Лишь этот мне казался лучше остальных, когда-то. Но теперь и он стал всего лишь одним из многих. Он ошибался, безгрешный, считая себя неуязвимым. На самом деле убить их очень легко, надо всего лишь поверить, что ты можешь сделать это. Всего лишь поверить… И бугорок на одеяле, вздымающийся точно на высоту ладони, подтверждал это как ничто другое… Я очнулся от внезапно дохнувшего мне в лицо порыва тошнотворно-тёплого зловонного ветра. День уже прошёл, безвозвратно выпав из памяти; кроваво-красное солнце с убийственной чёткостью высвечивало длинные плоские тени. Небо было наполовину закрыто облаками, но ни одна, даже самая маленькая тучка не смела заслонить лик ослепительно-тусклого светила. Скомканные асфальтовые линии горели багровым; над привычно открытыми канализационными люками привычно неспешно поднимался пар — тяжёлое дыхание нелёгкого дня. Усталые фигурки людей, обрадованные долгожданным концом рабочего дня, привычно спешили домой, к уютным привычным стенам, горячему паршивому кофе, заботам и тяготам нерадостных будней.

Устало встряхнувшись, я медленно поднял и аккуратно вытер сиротливо валявшийся под грязным одеялом нож, весь в запёкшейся алой крови, а затем встал и единым движением вскочил на подоконник и спрыгнул вниз, в бесцветное сияние уходящего дня. Никто из проходивших мимо людей не обратил на меня внимания, как будто бы я был невидим для чужих глаз. Что ж, тем лучше, значит, ни у кого потом не возникнет ненужных вопросов. Вымученно улыбнувшись, я сделал несколько неуверенных шагов по растрескавшемуся асфальту тротуара.

Что-то было не так, чего-то не хватало в этом окрашенном зловещими оранжевыми отблесками мире. Мгновенье спустя я понял, что именно. Ничто больше не висело над моей головой, каждый миг неотвратимо и безжалостно напоминая о своём существовании. Не в силах поверить, я искоса посмотрел вверх… затем перевёл взгляд выше… выше… и, наконец, прямо поднял голову и, не таясь, впервые за долгое время, открыто и безбоязненно взглянул в серое от внезапно сгустившихся облаков небо.

Я победил его. Победил, сбросив со своих плеч тяжёлый груз страха и ненависти, но осознание этого не приносит мне облегчения, заставляя лишь задуматься. Быть может, я был не прав, и убить ангела означает не поверить в то, что его можно убить? Быть может, это означает, что сначала надо убить ангела в себе? Я не знаю.

Я снова взглянул в небо, в собирающиеся на западе свинцовые грозовые облака, готовые в любой момент затянуть тусклое красно-золотистое солнце. Взглянул прямо и дерзко, яростно, бросая ему вызов. Но — всё когда-нибудь случается в первый раз — оно лишь плотнее закуталось в тяжёлые серые одежды, в тугие струи первого весеннего дождя. Оно не ответило мне, — всё когда-нибудь происходит впервые… Я снова выбрал свой путь. Каким бы он ни был.

Маленькая сгорбленная фигурка тихо шла по размытой весенними паводками дороге, со всех сторон окружённая плотной стеной дождя, ступая так легко и осторожно, что казалось, будто она не шла, а плыла над мокрым скользким асфальтом, едва касаясь его кончиками прохудившихся сапог. На голове её красовался тяжёлый стальной обруч из разряда той дешёвой бижутерии, что во множестве можно встретить на привокзальных лотках любого города. И за спиной, скорее угадываясь, чем существуя на самом деле, развевались и трепетали на ветру полупрозрачные обрывки короткого чёрного плаща.

А над ней привычно-тяжело нависало низкое свинцово-серое небо. Усталое. Бесстрастное. Вечное.