Доверься ведьмам

Подниматься на гору было чуть легче, чем вчера, может быть, потому, что Бермессер точно знал, что его там ждёт, и не боялся. Скоро пора было уезжать, когда следующая командировка, он не знал и потому намеревался унести с собой хотя бы малую толику той лёгкости и беззаботности, которой располагал Вальдес. Он догадывался, что жажда этой лёгкости, иллюзия счастья и уверенности уже не отпустит его до конца жизни, но был готов платить. Ведь настоящего счастья уже не будет. На протяжении многих лет он научился не подпускать к себе женщин, кто сказал, что теперь решит устроить свою судьбу с мужчиной? Ведьмы предоставляли только иллюзию, которая имела мало общего с реальностью, и это не стоило рассматривать серьёзно. Всего лишь пикантное приключение, опыт, о котором не следует распространяться, и всё.

Присев на тот же валун, на котором сидел Вальдес вчера, он выровнял дыхание и посмотрел на убегающую вверх тропинку. Многие ли в Хексберг ходят по ней, или многие годы её топчет только шальной вице-адмирал? Или приходят многие, а получают желаемое единицы? Чему он обязан тем, что получил? Просьбе любимчика ведьм? Или в нём самом есть что-то, что заставило ведьм смилостивиться и показать ему правду?

Проведя рукой по лицу, Бермессер сполз с валуна. К сердцу подбиралась тоска, но он надеялся, что ведьмы прогонят её хотя бы ненадолго.

Пока он молча лез вверх, ему показалось, что где-то внизу приблизился и затих гул мотора, потом хлопнула дверца, но он не обратил на это внимания. Сейчас ему ничего не должно было мешать.

Оказавшись наверху, Бермессер обошёл вокруг сосны, погладил шершавый ствол, взглянул снизу в шатёр тёмных ветвей.

— Пожалуйста… — прошептал он, зная, что ведьмы здесь и слышат его. — Я понятия не имею, кто вы и откуда взялись. Может быть, второго раза вообще не будет, но я прошу у вас…

Он запнулся, не зная, чего просить, и прижался к сосне щекой, без слов думая о своей тоске и беспросветном одиночестве. Это было слишком похоже на жалобу, но он об этом не думал.

В вышине зазвенели колокольчики, тихо и как будто с сожалением, и Бермессер вдруг понял, что отдал бы всё на свете, лишь бы его сейчас обняли, подойдя сзади. Неважно, кто бы это был — явились бы ведьмы в облике Альмейды или в облике неведомой красавицы, которая не стала бы требовать ничего в ответ на свою любовь…

Он зажмурился и ждал, слушая звон колокольчиков, и не обернулся даже тогда, когда позади него хрустнула сухая ветка. Пусть подходит кто угодно.

Его обняли осторожно, но крепко, заставляя отшатнуться прочь от древней сосны. Не открывая глаз, Бермессер откинулся назад, зная, что его удержат. Колокольчики зазвенели радостнее и как будто насмешливо.

— Ну это ведь только иллюзия, да? — тихо спросил Бермессер, как будто не был в этом уверен. Он знал, в кого снова превратились ведьмы, и это будоражило, совсем как вчера.

Его шеи коснулось чужое дыхание.

— Нет, не иллюзия, — шёпотом ответил Альмейда. — И вчера тоже.

Бермессер откинул голову ему на плечо:

— Что ты хочешь сказать? Что не иллюзия всё, что я хочу мыслить настоящим?

— Проще.

— А что тогда?

— Настоящее всё то, что… настоящее.

— Настоящее всё то, что настоящее, — бездумно повторил Бермессер. — Настоя…

Его словно окатили ушатом ледяной воды.

Он высвободился из объятий и обернулся.

Альмейда был одет в форменный китель. Смотрел он выжидающе и как-то виновато.

Медленно отступив, Бермессер прижался к сосне, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Значит, настоящее. Хлопнувшие дверцы принадлежащего флоту Талига автомобиля, который стоял у дороги и вчера ночью. Вот почему так хлопотал Вальдес, досадуя, что два его друга не дружны между собой. Вот почему он так заманивал на гору, изображал сочувствие и обещал помочь. Помог. Вот что значил подслушанный сегодня разговор. Вальдес не хотел, чтобы его усилия пропали даром, потому настаивал на том, чтобы Альмейда признался сегодня. Чтобы окончательно втоптать в грязь жертву обмана.

Альмейда — настоящий, теперь не оставалось сомнений, — шагнул к нему, протянул руки, словно извиняясь. Бермессер ответил блоком, отскочил дальше, но снова едва не угодил в объятия. Альмейда смотрел на него с ужасом и болью — не понимал до конца, что натворил? Но Бермессер не собирался ничего прощать и ни в чём разбираться. Было уже слишком поздно. К такому предательству и такой насмешке он был не готов, и в груди огнём колыхалась жгучая обида.

— Не подходите, — процедил он. — Не смейте. Вам мало моего унижения, да?

— Ты всё не так понял! — рявкнул Альмейда. — Стой, не двигайся! Я тебе всё объясню!

— Ещё чего не хватало! — окрысился Бермессер. — Выслушивать ложь о том, что на самом деле вы с вашим драгоценным Ротгером хотели мне только добра? Думаете, я вам поверю?

Он сделал шаг назад, и камень, на который он опирался, внезапно ушёл куда-то вниз, выскользнул из-под ног. Бермессер оглянулся через плечо и пошатнулся: внизу громоздились выточенные морем каменные копья, между которыми плескались тёмные волны, несущие к подножию горы белую пену.