Доверься ведьмам

Альмейда с искажённым лицом прыгнул вперёд, но Бермессер не собирался давать ему снова себя коснуться. Никогда больше.

Отчаянно зазвенели серебряные колокольчики — и потонули в грохоте моря.

Мягкий мужской голос пел ему колыбельную на дриксен, ту же, какую нянька пела ему в детстве, и Бермессер против воли улыбнулся. Колыбельная означала, что всё хорошо и он в безопасности. Никаких больше Первых адмиралов, никакого обмана. От этой мысли стало легко, и он медленно разлепил глаза.

Свет ночника, хоть и слабый, обжигал, заставляя зажмуриться, и нескоро Бермессер привык к нему и смог осмотреться. Стены безликой комнаты были выкрашены белым. Постель, на которой он проснулся, больше напоминала койку, и с некоторым сожалением Бермессер сделал вывод, что жив и даже относительно здоров, если не считать руки в гипсе и забинтованной головы. Вот интересно, а вдруг и ведьмы, и Вальдес, и трамваи были только сном, бредом? А на самом деле он просто попал в аварию где-нибудь в Эйнрехте, ну или на него было покушение… А вдруг ни Вальдеса, ни Альмейды вообще нет на свете, они только приснились и скоро позабудутся? Бермессер так обрадовался этой мысли, что даже хмыкнул.

Рядом с ним кто-то пошевелился. Бермессер повернул голову, которая тут же отозвалась болью, сфокусировал зрение и едва удержался от удивлённого возгласа. Рядом с его изголовьем стояли стул и тумбочка. На стуле восседал адмирал цур зее собственной персоной и спал, положив голову и руки на тумбочку. На плечи у него был накинут белый халат. Бермессер некоторое время смотрел на своего командира, не зная, то ли смеяться, то ли плакать, и наконец позвал:

— Олаф!

На брудершафт за все годы совместной службы они так и не выпили, но Бермессер слишком сильно хотел узнать, что было правдой в его сне, а что ложью, и не удержался.

Кальдмеер поднял голову, поморгал спросонья и уставился на него, потирая щёку.

— Вернер, вы очнулись!

Он встал со стула и пересел на край койки.

— Так, — морщась, попросил Бермессер. — Скажите мне две вещи. Знаете ли вы человека по имени Ротгер Вальдес?

Кальдмеер с минуту смотрел на него, видимо, пытаясь определить, сошёл он с ума или ещё не совсем, а потом ответил:

— Господин вице-адмирал был здесь два часа назад, но персонал больницы счёл нужным попросить его удалиться…

— Это плохо, — помрачнел Бермессер. — Смею предположить, Рамона Альмейду вы тоже знаете?

— Эм… — растерялся Кальдмеер, шаря взглядом по палате, видимо, в поисках кнопки для вызова врача. — Разумеется, я знаю Первого адмирала Талига.

— Это ещё хуже, — пробормотал Бермессер. — Хуже некуда.

— Почему хуже? — мужественно спросил Кальдмеер. Судя по его виду, беседовать с сумасшедшими ему ещё не доводилось. — Альмейда привёз вас в больницу…

— Лучше бы он этого не делал… — стиснув зубы, проговорил Бермессер и закрыл глаза.

— Хоть кто-нибудь объяснит мне, в чём здесь дело? — опасно тихо проговорил Кальдмеер. Отлично зная, что таких тихонь, как он, злить не стоит, Бермессер открыл один глаз.

— Ничего, кроме того, что я никого не просил спасать мне жизнь. Это моё дело — расстаться с ней по собственному желанию.

Подавшись вперёд, Кальдмеер всматривался в его лицо.

— Вы хотите сказать, что со скалы прыгнули сами? — в ужасе прошептал он.

— А эти двое наплели вам, что это был несчастный случай? — окрысился Бермессер и замолк: боль воспряла и душила его снова, обрадовавшись тому, что теперь он может почувствовать её сполна. — Позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы никого из них я не встречал до отъезда в Дриксен.

Кальдмеер несколько минут смотрел на него; на его лице попеременно отображались ужас, жалость, изумление и гнев.

— Вы уверены, что господин Вальдес и господин Альмейда… не хотели вас убить?

Следовало понимать это как «вы уверены, что вас не спихнули с этой скалы в четыре руки», и Бермессер именно так и понял.

— Я не знаю, вправду ли они хотели довести меня до самоубийства, — честно признался он. — К тому же теперь мне это безразлично. Я просто предпочту никогда больше их не встречать.

Снова помолчав, Кальдмеер сжал его пальцы, до половины скрытые гипсовым рукавом.

— Я не хотел бы вас волновать, у вас сотрясение мозга и перелом руки и двух рёбер, — сказал он. — Но я просто обязан спросить. Это ведь связано с тем, что ваше поведение неуловимо изменилось в эту нашу командировку? Одна из тех персон, о которых вы не хотите ничего слышать, сказала мне, что причиной этому любовь, и, честно говоря, у меня не было причин не верить, но теперь…

— Любовь? — переспросил Бермессер. Боль теснилась в его груди, требуя и подзуживая. Нужно было поделиться ею хоть с кем-нибудь, чтобы она не разорвала его изнутри, но Бермессер не собирался больше никому верить. Где гарантия, что верный и честный Кальдмеер не использует против него то, что он сейчас скажет?

— Я не знаю, — ответил он наконец. — Если это и любовь, то её понимание сильно отличается у меня и у господина Альмейды…