Фандом: Отблески Этерны. О перипетиях взаимоотношений между двумя адмиралами в процессе неких совместных учений.
110 мин, 57 сек 5208
Поздно поняв, что выдал себя с головой, Бермессер взглянул на Кальдмеера, который, прямой как палка, замер на краю его кровати. Не хотел говорить, но боль вырвалась сама, легла на язык произнесённой фразой — и оставила после себя пустоту и тоскливый страх.
— Любовь… — медленно произнёс Кальдмеер, неотрывно глядя на него. — И гора, на которой, по преданию, живут ведьмы, принимающие облик…
Закрыв глаза, Бермессер притворился, что потерял сознание. Ему было тошно.
— Не надо, Вернер, — укорил его Кальдмеер. — Право, что вы… я всего лишь пытаюсь вам помочь…
— Вальдес тоже хотел, — выплюнул Бермессер. — Теперь, если вы уже достаточно поняли, чтобы сделать выводы о моей распущенности, давайте прекратим этот бессмысленный и тягостный разговор. Рапорт об отставке я подам, как только прибуду в столицу.
— Я его не подпишу, — уведомил Кальдмеер, поглаживая его пальцы. — У вас истерика, Вернер. Утром вы одумаетесь.
Это было похоже на приказ взять себя в руки, и Бермессеру остро захотелось что-нибудь расколотить. К несчастью, его повело тут же, едва он попытался подняться, и пришлось снова лечь.
— А ведь я считал вас ханжой, — признался он, подозревая, что всё произнесённое можно будет потом списать на повреждения рассудка от удара о скалу.
Кальдмеер не обиделся.
— Ну, лучше однажды честно сказать в глаза своему ближнему всё, что о нём думаешь, — рассудил он. — Однако ваша оговорка не была для меня таким уж откровением, достаточно было только внимательно понаблюдать за тем, как смотрит на вас господин Альмейда, и догадаться о подоплёке его взглядов, сопоставив, например, с тем, что он до сих пор не женат… Как, впрочем и вы, — говорил он ровным успокаивающим тоном, и Бермессер поймал себя на том, что его снова начинает клонить в сон. — Кстати, я бы не сказал, что ваше замечание насчёт ханжества несправедливо. Я понимаю это теперь: я был тем ещё чистоплюем года три назад, но с тех пор, как поймал себя на том, что мои чувства к господину Вальдесу ушли очень далеко от просто дружеских…
— С тех пор, как вы что?!
— Пошёл вон, — сиплым от ненависти голосом велел Бермессер несколько часов спустя, когда в окно палаты уже заглядывало утреннее солнце. Вальдес так и замер в дверях.
— Господин вице-адмирал хочет сказать, что ему неприятно видеть вашу персону, так как отныне вы связаны для него с плохими воспоминаниями, — вежливо перевёл Кальдмеер. — Поэтому я вынужден просить вас удалиться.
Конечно, к утру он знал всё из первых уст. Уверившись, что Кальдмеер не шутит, говоря о своих чувствах к Вальдесу, Бермессер был так потрясён, что слово за слово рассказал ему всё, и в конце едва не расплакался от обиды и жалости к себе. Потом он опять требовал немедленно отправить его в отставку. Получив отказ, он с полчаса костерил проклятых южан вместе взятых и Альмейду с Вальдесом в частности, поминая их родню до десятого колена, а потом клятвенно пообещал, что с утра же без разрешения сбежит из больницы и отправится домой.
— Зализывать раны, — сказал Кальдмеер, который до этого молча слушал его тирады. Не проникнувшись образом, Бермессер обиделся ещё и на него и не говорил ни слова, пока адмирал цур зее мягко и настойчиво объяснял ему, почему считает, что никто не хотел его унизить или жестоко подшутить. Взорвался он только под конец.
— Что?! — едва не заорал он. — Меня обманом заставили переспать с мужиком, а вы утверждаете, что никто не хотел…
— Вернер, — сказал Кальдмеер таким тоном, какой Бермессер слышал у него только однажды — когда пять лет назад из-за пустяковой неисправности словно спичка вспыхнула «Ноордкроне». — Вас никто не заставлял. Вы могли в любой момент уйти с горы, когда поняли, к чему всё ведёт. Но вы не ушли. Мало того, вы отправились на гору ещё раз. Это первое. Второе — вы так истово мажете это своё воспоминание чёрной краской, что я даже подумал, что вам понравилось и вы боитесь, что я об этом догадаюсь. И третье. Господина Альмейду я не имею права осуждать, даже если вы хотите от меня именно этого. Ибо если предположить, что он долгое время был в вас влюблён, но не знал, как признаться, и решился на этот отчаянный шаг с обманом, то мне остаётся только завидовать ему и радоваться за него. Потому что он был с вами — одну ночь и под покровом лжи, но был, а мне такого не испытать никогда.
Бермессер, получивший после этой отповеди ещё одно потрясение, хотел собраться с мыслями, чтобы достойно ответить, но собирался так долго, что не заметил, как заснул.
И вот теперь виновник всех его бед стоял на пороге, лучезарно улыбаясь, как будто не чувствовал никаких угрызений совести.
— Если ты подойдёшь, я тебя задушу, — пригрозил Бермессер. Он врал. На самом деле ему не хотелось никого душить. Он хотел домой, в свою уютную спальню, в широкую постель под балдахином — и забыть про всё, что случилось в Хексберг. Но дом был далеко, а проклятый Вальдес совсем рядом, хотя улыбка его уже погасла.
— Любовь… — медленно произнёс Кальдмеер, неотрывно глядя на него. — И гора, на которой, по преданию, живут ведьмы, принимающие облик…
Закрыв глаза, Бермессер притворился, что потерял сознание. Ему было тошно.
— Не надо, Вернер, — укорил его Кальдмеер. — Право, что вы… я всего лишь пытаюсь вам помочь…
— Вальдес тоже хотел, — выплюнул Бермессер. — Теперь, если вы уже достаточно поняли, чтобы сделать выводы о моей распущенности, давайте прекратим этот бессмысленный и тягостный разговор. Рапорт об отставке я подам, как только прибуду в столицу.
— Я его не подпишу, — уведомил Кальдмеер, поглаживая его пальцы. — У вас истерика, Вернер. Утром вы одумаетесь.
Это было похоже на приказ взять себя в руки, и Бермессеру остро захотелось что-нибудь расколотить. К несчастью, его повело тут же, едва он попытался подняться, и пришлось снова лечь.
— А ведь я считал вас ханжой, — признался он, подозревая, что всё произнесённое можно будет потом списать на повреждения рассудка от удара о скалу.
Кальдмеер не обиделся.
— Ну, лучше однажды честно сказать в глаза своему ближнему всё, что о нём думаешь, — рассудил он. — Однако ваша оговорка не была для меня таким уж откровением, достаточно было только внимательно понаблюдать за тем, как смотрит на вас господин Альмейда, и догадаться о подоплёке его взглядов, сопоставив, например, с тем, что он до сих пор не женат… Как, впрочем и вы, — говорил он ровным успокаивающим тоном, и Бермессер поймал себя на том, что его снова начинает клонить в сон. — Кстати, я бы не сказал, что ваше замечание насчёт ханжества несправедливо. Я понимаю это теперь: я был тем ещё чистоплюем года три назад, но с тех пор, как поймал себя на том, что мои чувства к господину Вальдесу ушли очень далеко от просто дружеских…
— С тех пор, как вы что?!
— Пошёл вон, — сиплым от ненависти голосом велел Бермессер несколько часов спустя, когда в окно палаты уже заглядывало утреннее солнце. Вальдес так и замер в дверях.
— Господин вице-адмирал хочет сказать, что ему неприятно видеть вашу персону, так как отныне вы связаны для него с плохими воспоминаниями, — вежливо перевёл Кальдмеер. — Поэтому я вынужден просить вас удалиться.
Конечно, к утру он знал всё из первых уст. Уверившись, что Кальдмеер не шутит, говоря о своих чувствах к Вальдесу, Бермессер был так потрясён, что слово за слово рассказал ему всё, и в конце едва не расплакался от обиды и жалости к себе. Потом он опять требовал немедленно отправить его в отставку. Получив отказ, он с полчаса костерил проклятых южан вместе взятых и Альмейду с Вальдесом в частности, поминая их родню до десятого колена, а потом клятвенно пообещал, что с утра же без разрешения сбежит из больницы и отправится домой.
— Зализывать раны, — сказал Кальдмеер, который до этого молча слушал его тирады. Не проникнувшись образом, Бермессер обиделся ещё и на него и не говорил ни слова, пока адмирал цур зее мягко и настойчиво объяснял ему, почему считает, что никто не хотел его унизить или жестоко подшутить. Взорвался он только под конец.
— Что?! — едва не заорал он. — Меня обманом заставили переспать с мужиком, а вы утверждаете, что никто не хотел…
— Вернер, — сказал Кальдмеер таким тоном, какой Бермессер слышал у него только однажды — когда пять лет назад из-за пустяковой неисправности словно спичка вспыхнула «Ноордкроне». — Вас никто не заставлял. Вы могли в любой момент уйти с горы, когда поняли, к чему всё ведёт. Но вы не ушли. Мало того, вы отправились на гору ещё раз. Это первое. Второе — вы так истово мажете это своё воспоминание чёрной краской, что я даже подумал, что вам понравилось и вы боитесь, что я об этом догадаюсь. И третье. Господина Альмейду я не имею права осуждать, даже если вы хотите от меня именно этого. Ибо если предположить, что он долгое время был в вас влюблён, но не знал, как признаться, и решился на этот отчаянный шаг с обманом, то мне остаётся только завидовать ему и радоваться за него. Потому что он был с вами — одну ночь и под покровом лжи, но был, а мне такого не испытать никогда.
Бермессер, получивший после этой отповеди ещё одно потрясение, хотел собраться с мыслями, чтобы достойно ответить, но собирался так долго, что не заметил, как заснул.
И вот теперь виновник всех его бед стоял на пороге, лучезарно улыбаясь, как будто не чувствовал никаких угрызений совести.
— Если ты подойдёшь, я тебя задушу, — пригрозил Бермессер. Он врал. На самом деле ему не хотелось никого душить. Он хотел домой, в свою уютную спальню, в широкую постель под балдахином — и забыть про всё, что случилось в Хексберг. Но дом был далеко, а проклятый Вальдес совсем рядом, хотя улыбка его уже погасла.
Страница 24 из 31
