Фандом: Отблески Этерны. О перипетиях взаимоотношений между двумя адмиралами в процессе неких совместных учений.
110 мин, 57 сек 5209
— Ну, может, тебе будет интересно узнать, как ты остался жив, — сказал он и просочился в палату, закрыв за собой дверь. Бермессер озадаченно замолчал: это просто не пришло ему в голову.
— Допустим, — надменно сказал он и попытался принять на койке позу, более приличествующую моменту, но рёбра отозвались болью, и он затих.
— Так вот, — совершенно серьёзно сказал Вальдес. — Жизнью ты обязан мне. Видишь ли, ведьмы не слишком хорошо видят разницу между живым и мёртвым. И если бы я не догадался отправиться на гору вслед за тобой и Рамоном, то всё бы закончилось очень печально. А так я просто вовремя попросил их тебя подхватить.
Несмотря на сотрясение, Бермессер понимал намёки как прежде хорошо.
— И чего же ты хочешь за спасение моей ничтожной жизни? — процедил он.
Вальдес сделал жалобные глаза, и Бермессер едва не купился.
— Я для себя ничего не прошу! — объявил Вальдес. — Ты только Рамона не прогоняй…
Бермессер открыл рот, чтобы повторить всю ту получасовую тираду, которую среди ночи выслушивал Кальдмеер, но ему помешали. Дверь открылась, отодвинув Вальдеса в сторону. Пожалуй, впервые Бермессер был рад Фельсенбургу, который, когда ему было нужно, умел пробираться везде, куда хотел попасть. Особенно туда, где находился его обожаемый адмирал. Однако тут же его радость померкла, потому что оказалось, что эту особенность Руппи заметил не только он.
— Можно? — вопросил Берто, которого, в свою очередь, потеснил Аларкон. Альмейды, к счастью, не было.
— Можно, — Бермессер обречённо махнул загипсованной рукой. Ему и думать не хотелось, какими подробностями уже обросло в городских сплетнях происшествие на горе и как его объясняют.
— Мы всё знаем, — дерзко объявил Берто. Руппи толкнул его локтем: ему, выросшему в высших кругах общества, такая прямолинейность явно была так же противна, как скрип железа по стеклу.
— Позвольте поин тересоваться, что именно вы знаете? — злобно вопросил Бермессер. Берто приложил руку к козырьку и щёлкнул каблуками, вероятно, решив, что доклад по форме до контуженного пациента дойдёт быстрее.
— Господин вице-адмирал, с вашего позволения докладываю следующее: Первый адмирал Талига Рамон Альмейда находится в неадекватном состоянии, обвиняя себя в случившемся с вами и угрожая в случае вашей смерти покончить с собой.
— Не дождётся! — возмутился Бермессер. — Ещё что?
— Желает вас видеть, но не решается. От себя добавлю: возможно, встреча с вами благотворно повлияет на его самочувствие. У меня всё.
— Вольно, лейтенант, — сказал Бермессер и откинулся на подушки, шёпотом матерясь. Происходящее всё более напоминало фарс.
— Ну так что, звать? — спросил переминающийся с ноги на ногу Аларкон. — Он там в коридоре сидит, врача чуть не прибил…
Бермессер ответил забористым выражением, от которого у Руппи покраснели уши. Берто вдруг смущённо откашлялся.
— Если вы стесняетесь этого, господин Бермессер, то… ну поймите, в этом нет ничего страшного, — сказал он. — Правда. Никто из нас не думает, что это что-то кошмарное.
Подняв голову, Бермессер уставился на него.
— Извольте пояснить, что вы имеете в виду? — прорычал он.
Смуглый Берто покраснел так, что краску стало видно сквозь загар.
— Ну… то, что вы его любите…
— Готов поспорить, с этих пор ты считаешь флот рассадником гайифщины и подозреваешь каждого офицера в этом пагубном грехе, — сказал Альмейда с порога. Бермессер настороженно посмотрел на него. Начало было слишком необычным для того, чтобы тут же портить его руганью, на что и был расчёт.
В опустевшей палате он смотрелся как-то очень одиноко и беззащитно, и Альмейда в который раз обругал себя: ведь к тому, что Бермессер теперь никому не верит и боится его ещё больше, он и сам приложил руку.
Сев на стул, он подпёр голову кулаками, показывая, что не собирается ничего делать.
— Ненавидишь меня? — спросил он, ожидая услышать утвердительный ответ. Бермессер подобрался и взглянул исподлобья.
— А с чего я должен тебя любить? — процедил он. — Ты мне немало крови попортил, между прочим! Да я из-за тебя едва не погиб!
Альмейда опустил голову: когда шёл сюда, он и не надеялся на прощение, но не думал, что выслушивать обвинения будет так больно. Он не должен был показывать свои чувства, никогда и ни за что, ведь Первый адмирал всегда спокоен и уверен в себе, у него и чувств-то никаких не бывает, кроме, разве что, чувства долга и патриотизма.
— Прости меня, — сказал он то, что само просилось на язык, а значит, было самым правильным. — Я даже не знал, как к тебе подойти, ведь ты бы меня послал. И тут Ротгер придумал эту идею с ведьмами…
— Отлично, — прошипел Бермессер, скалясь и становясь похожим на крысу. — Ты пришёл заверять меня, что ты на самом деле хороший? И утверждать, что просто не подумал, чем это всё обернётся? А при чём здесь вообще ты? — нехорошо сощурился он, выдержав паузу. — Ведь трахался я не с тобой, а с ведьмой, и понравилось мне с ней, а не с тобой. А тебя я знать не знаю! Какое мне дело до того, умеешь ты отношения строить или не умеешь?
— Допустим, — надменно сказал он и попытался принять на койке позу, более приличествующую моменту, но рёбра отозвались болью, и он затих.
— Так вот, — совершенно серьёзно сказал Вальдес. — Жизнью ты обязан мне. Видишь ли, ведьмы не слишком хорошо видят разницу между живым и мёртвым. И если бы я не догадался отправиться на гору вслед за тобой и Рамоном, то всё бы закончилось очень печально. А так я просто вовремя попросил их тебя подхватить.
Несмотря на сотрясение, Бермессер понимал намёки как прежде хорошо.
— И чего же ты хочешь за спасение моей ничтожной жизни? — процедил он.
Вальдес сделал жалобные глаза, и Бермессер едва не купился.
— Я для себя ничего не прошу! — объявил Вальдес. — Ты только Рамона не прогоняй…
Бермессер открыл рот, чтобы повторить всю ту получасовую тираду, которую среди ночи выслушивал Кальдмеер, но ему помешали. Дверь открылась, отодвинув Вальдеса в сторону. Пожалуй, впервые Бермессер был рад Фельсенбургу, который, когда ему было нужно, умел пробираться везде, куда хотел попасть. Особенно туда, где находился его обожаемый адмирал. Однако тут же его радость померкла, потому что оказалось, что эту особенность Руппи заметил не только он.
— Можно? — вопросил Берто, которого, в свою очередь, потеснил Аларкон. Альмейды, к счастью, не было.
— Можно, — Бермессер обречённо махнул загипсованной рукой. Ему и думать не хотелось, какими подробностями уже обросло в городских сплетнях происшествие на горе и как его объясняют.
— Мы всё знаем, — дерзко объявил Берто. Руппи толкнул его локтем: ему, выросшему в высших кругах общества, такая прямолинейность явно была так же противна, как скрип железа по стеклу.
— Позвольте поин тересоваться, что именно вы знаете? — злобно вопросил Бермессер. Берто приложил руку к козырьку и щёлкнул каблуками, вероятно, решив, что доклад по форме до контуженного пациента дойдёт быстрее.
— Господин вице-адмирал, с вашего позволения докладываю следующее: Первый адмирал Талига Рамон Альмейда находится в неадекватном состоянии, обвиняя себя в случившемся с вами и угрожая в случае вашей смерти покончить с собой.
— Не дождётся! — возмутился Бермессер. — Ещё что?
— Желает вас видеть, но не решается. От себя добавлю: возможно, встреча с вами благотворно повлияет на его самочувствие. У меня всё.
— Вольно, лейтенант, — сказал Бермессер и откинулся на подушки, шёпотом матерясь. Происходящее всё более напоминало фарс.
— Ну так что, звать? — спросил переминающийся с ноги на ногу Аларкон. — Он там в коридоре сидит, врача чуть не прибил…
Бермессер ответил забористым выражением, от которого у Руппи покраснели уши. Берто вдруг смущённо откашлялся.
— Если вы стесняетесь этого, господин Бермессер, то… ну поймите, в этом нет ничего страшного, — сказал он. — Правда. Никто из нас не думает, что это что-то кошмарное.
Подняв голову, Бермессер уставился на него.
— Извольте пояснить, что вы имеете в виду? — прорычал он.
Смуглый Берто покраснел так, что краску стало видно сквозь загар.
— Ну… то, что вы его любите…
— Готов поспорить, с этих пор ты считаешь флот рассадником гайифщины и подозреваешь каждого офицера в этом пагубном грехе, — сказал Альмейда с порога. Бермессер настороженно посмотрел на него. Начало было слишком необычным для того, чтобы тут же портить его руганью, на что и был расчёт.
В опустевшей палате он смотрелся как-то очень одиноко и беззащитно, и Альмейда в который раз обругал себя: ведь к тому, что Бермессер теперь никому не верит и боится его ещё больше, он и сам приложил руку.
Сев на стул, он подпёр голову кулаками, показывая, что не собирается ничего делать.
— Ненавидишь меня? — спросил он, ожидая услышать утвердительный ответ. Бермессер подобрался и взглянул исподлобья.
— А с чего я должен тебя любить? — процедил он. — Ты мне немало крови попортил, между прочим! Да я из-за тебя едва не погиб!
Альмейда опустил голову: когда шёл сюда, он и не надеялся на прощение, но не думал, что выслушивать обвинения будет так больно. Он не должен был показывать свои чувства, никогда и ни за что, ведь Первый адмирал всегда спокоен и уверен в себе, у него и чувств-то никаких не бывает, кроме, разве что, чувства долга и патриотизма.
— Прости меня, — сказал он то, что само просилось на язык, а значит, было самым правильным. — Я даже не знал, как к тебе подойти, ведь ты бы меня послал. И тут Ротгер придумал эту идею с ведьмами…
— Отлично, — прошипел Бермессер, скалясь и становясь похожим на крысу. — Ты пришёл заверять меня, что ты на самом деле хороший? И утверждать, что просто не подумал, чем это всё обернётся? А при чём здесь вообще ты? — нехорошо сощурился он, выдержав паузу. — Ведь трахался я не с тобой, а с ведьмой, и понравилось мне с ней, а не с тобой. А тебя я знать не знаю! Какое мне дело до того, умеешь ты отношения строить или не умеешь?
Страница 25 из 31
