Доверься ведьмам

Альмейда смотрел на него, не зная, что отвечать, и наконец его сознание зацепилось за самое невозможное в этом разговоре слово.

— Понравилось? — переспросил он.

Бермессер нахмурился, и стало понятно, что это признание сорвалось у него случайно. Или нет?

— Да, понравилось.

Альмейда глубоко вдохнул и выдохнул.

— Я признаю свою вину, — произнёс он. — И готов принести извинения в любой форме.

Постаравшись усесться на подушках поудобнее, Бермессер выпрямился и взглянул на него с таким презрением, что Альмейда проклял и себя, и всё на свете. Захотелось свернуть кому-нибудь шею, хоть Вальдесу, но, если рассуждать логически, он был ни в чём не виноват, разве что в том, что водился с ведьмами. Винить в случившемся нужно было только себя самого.

— Так вот, — процедил Бермессер, — вы окажете мне большую услугу, если я вас больше не увижу. Прощайте, господин Первый адмирал!

Все слова были сказаны и услышаны, но Альмейда не уходил, ещё на что-то надеясь. Как во сне он протянул руку и коснулся безвольно лежащей на одеяле руки Бермессера. Тот нахмурился, но вырываться не стал, видимо, считая это выше своего достоинства. Повисла такая тишина, что стало слышно, как на соседней улице прозвенел трамвайный звонок.

— Поверь мне, я очень сожалею о том, что поддался чувствам и совершил эту ошибку, — очень тихо произнёс Альмейда. Осознание того, что всё кончено, причиняло ему боль. Никогда он не рискнёт связываться с кем-то ещё. Даже не будет пробовать забыться в чужих объятиях, чтобы не унижать себя окончательно. Разве что ведьмы покажутся ему, другу их любимчика — им-то, конечно, всё равно. Но при мысли о том, в чьём облике будут являться ему не умеющие лгать ведьмы, Альмейда едва не задохнулся от сдавившего горло спазма.

— Первый адмирал не умеет ухаживать за объектом своей страсти, — иронично произнёс Бермессер, только подливая масла в огонь. — И не умеет добиваться своего.

— Прощай, — ответил Альмейда и нашёл в себе силы подняться. Никто не должен видеть, что ему плохо от какой-то любви. Всего лишь от того, что его отвергли. Да такое бывает с кем угодно! Во всём мире сегодня были отвергнуты сто, тысяча человек! Что толку убиваться по этой белобрысой сволочи, которая привыкла в одиночестве вести своё крысиное существование? Ну и пусть живёт. Да и есть ли она, эта любовь? Наверняка нет, это всего лишь уязвлённое самолюбие причиняет ему столько боли!

После того как Альмейда, не заметив Вальдеса, скрылся в конце коридора, тот поднялся со скамейки для посетителей, на которой восседал в ожидании результата тяжёлого разговора, и открыл дверь в палату.

— Вот что, — сказал он. Бермессер встрепенулся при его появлении. — Слушай меня внимательно, я не стану дважды повторять. Если Рамон что-нибудь с собой сделает, я объявлю тебе кровную месть. Полагаю, мне нет нужды объяснять тебе, что это такое.

— Ты не прав, — прошелестел Бермессер, который по цвету слился с простынями. Про кровную месть он знал, и уже успел до конца осознать, что обязан Вальдесу жизнью, а значит, тот вправе ею распоряжаться. — Ты хочешь сделать это потому, что я…

Он замолчал и уставился на Вальдеса, закусив губы, а потом медленно кивнул.

— Поступай как хочешь.

Неделю спустя Бермессер плюхнулся на стул у себя в прихожей и потянул носом воздух. Едой и не пахло. Ну конечно, он и не подумал позвонить Марте и сказать, что он возвращается. Честно говоря, про свою домработницу он и забыл. Целую неделю пялился в потолок в больнице, терпел все положенные процедуры и ни о чём не думал. Фельсенбург по доброте душевной подсунул ему было свой планшет с игрушками, но от взгляда на экран тут же начинало резать в глазах и кружилась голова.

Вечерами, глядя на разливающуюся по небу зарю и медленно поглощающие её сумерки, на окна дома напротив и на ветви стоящего у окна больницы клёна, Бермессер с тоской думал о том, что Альмейда, наверное, уже застрелился или разбился на этом ужасном казённом автомобиле, и вот-вот на пороге палаты появится пылающий жаждой мести Вальдес. Южане напрочь забывали про здравый смысл, когда речь шла о мести, и даже то, что Альмейда сам признал себя во всём виноватым, вряд ли бы его остановило. Скорее, только разозлило бы. С усмешкой Бермессер вспоминал о том, как радовался, что Вальдес ему не враг. Тогда можно было ругаться в ответ на дурачества, а теперь жизнь всё расставила на свои места. Маска шута была только маской, и не рассмотреть это мог только идиот. Бермессер думал, что давно раскусил Вальдеса, но он не учёл, что тот вполне может стать врагом. А такой враг, как он, был бы страшен… если бы Бермессеру не было всё равно. Пожалуй, умереть от руки Вальдеса — это лучше, чем можно было бы ожидать. Лучше, чем наёмный убийца, лучше, чем несчастный случай. Хотя всё равно итог один.