Дождь над Ельцом

Я боялся, что она начнёт спорить, но Клавдия послушно открыла брошь, и я снова стал свидетелем отвратительного зрелища призыва мертвеца.

Не дожидаясь, пока жёлтая «Волга» окажется у ворот, я бросился в комнату тёти Вари. Мой план был прост: собрать все оставшиеся фигурки и разом передать их Белоглазому, а затем рассказать ему всё, что я узнал. В темноте задевая за углы, я принялся собирать фигурки в кучу и тут только понял, что мне некуда их положить. Единственной подходящей ёмкостью была фанерная коробка из-под теодолита. С коробкой в руках я вернулся в горницу, и тут за окном раздался шорох щебня под колёсами авто. Мёртвые ездят быстро.

Я прошёл через тёмную трапезную, миновал коридор. За неплотно прикрытой дверью в кухню вспыхивали синие отблески. Тётка «оживила» АГВ. Интересно, она уже сожгла палец? Вот и поросшая замками дверь. Как же мне не хотелось выходить за порог. В этой чуждой темноте вся моя солнечная московская жизнь казалась чем-то невообразимо далёким, словно весёлая история из книжки-малышки. Там, на улице меня ожидало страшное, небывалое создание, чудовищное в своём всепоглощающем неприкаянном одиночестве. Забытое, искалеченное и… опасное.

Я отпер дверь и вышел в темноту. Зябкая влага тут же окутала меня так навязчиво и плотно, точно за ночь река поднялась в своём древнем русле и пошла на приступ прибрежных холмов.

В этом призрачном подобии воды я поплыл вниз по ступенькам и спустился во двор.

Что-то тёплое прикоснулось к ноге. Я опустил голову. Мой приятель белый кот явился на завтрак.

— А-а, это ты.

Я хотел погладить старого знакомого, но сделать это с коробкой в руках было непросто. Едва я наклонился, фигурки внутри издали глухой перестук. В то же мгновение пушистый зверёк у моих ног выгнулся дугой и яростно зашипел. Я резко выпрямился, всматриваясь в неясные контуры окружающих предметов.

Между чёрной громадой овина и причудливым извивом старой груши возникла чернильная тень. Вначале бесформенная, она быстро сгустилась, принимая контуры человеческой фигуры. Никаких подробностей видно не было, только силуэт в синем сумраке да жуткие светляки белёсых глаз. Муло пришёл сам. Трёхметровый забор больше не являлся для него преградой. Я не был готов к этому и совершенно не знал, что делать дальше. Яша шагнул во двор и внезапно поблек, словно кадр на бракованной плёнке, а затем вдруг оказался в нескольких местах одновременно. Вот он стоит у груши, а вот идёт ко мне через двор, поднимается по ступеням и выступает из-за угла.

Я застыл в изумлении и страхе, выставив перед собой коробку, точно щит.

— Ты! Я знаю тебя! — Голос звучал у меня из-за спины, но я боялся обернуться.

— Ты — маленький лгун! — Муло сказал это мягко, даже нежно.

Тонкие пальцы сцапали меня за плечо. Ощущение было такое, словно в кожу вгрызается огромная ледяная пиявка. Естественное телесное тепло извлекли из меня, точно воду из чайника. Руки отнялись, чужие, холодные, упали вдоль тела, и коробка с надписью «Т. е. о.д. о. ли. т. ъ» рухнула на камни двора. С тихим печальным стуком белые фигурки покинули своё пристанище.

Сквозь наползающее студёное забытье я видел, как муло неряшливой чёрной кляксой стремительно перетёк к рассыпанным по двору поделкам. Тёмное пятно сгустилось и вдруг осыпалось, точно пыль или песок, открывая фигуру водителя. Яша протянул руки и осторожно коснулся одной из фигурок. Я разглядел мимолётную зелёную вспышку, подобие видимого электрического разряда, внезапно возникшую между мастером и его изделием. Муло опустился на колени и принялся перебирать фигурки, одни откладывал, из других формировал маленькие группки. Сейчас он напоминал ребёнка, получившего подарок на кремлёвской ёлке и выбирающего конфеты повкуснее.

Водитель постоянно что-то бормотал:

— Этого? Этого за целковый отдам, а этих двух берите за четыре… — Он вдруг вскочил и с учтивым полупоклоном протянул фигурку кому-то невидимому. — Это тебе, принцесса. Подарок. На счастье, на лёгкую судьбу! Сестре своей старшей от Стёпы Василькова привет передай. Запомнила?

«Стёпа! Степан. Вот настоящее имя мастера!» Я попытался сдвинуться с места и почувствовал, что оцепенение постепенно отступает.

Муло тем временем взялся за другую фигурку и тут же отпустил её, с криком схватившись за голову.

— Больно! — всхлипнул мастер. — Ай, как больно! — Он отнял руки от затылка, разглядывая их. — Кровь! У меня голова в крови. Отчего, а?

— Это кум вас ударил! — прохрипел я, пытаясь совладать с непослушным языком. — А потом Фролка с прадедом Егорки дом подожгли, а вы… вас в яму положили.

— Помню… — тихо сказал муло, — помню холод, и темноту, и огонь высоко-высоко.

— Это пол горел, я видел. Вы тогда… вы умерли, Степан.

— Видел?! — взревел водитель, — Значит, ты был там? Ты виноват во всём!

— Нет! — в ужасе закричал я, — Это было не взаправду. Во сне!

— Жизнь — это сон, — сказал муло, — горький сон. Я проснулся. Сейчас и ты проснёшься!

Он мог двигаться куда быстрее, но шёл ко мне нарочито медленно. Тёмный покров окутал тело водителя до пояса.