Дождавшийся Манчак

— Знаешь — ничего. Брякаешь людям, что приходит в голову, а они теряются. Или говоришь то, что они и сами знают, и что сам давно хотел сказать. Это нарушение правил игры. Очень мало, кто на этом свете способен быстро перестроиться. Люди, в массе своей, работают, живут и думают стадом. Их реакция, как вот твоя, рефлекторная, разум тут не при чем. Сейчас я его задел, а кроме того, у меня на руках ствол, вот ты и призадумался. Смекаешь? Так о стаде — это, я думаю, ты уже прекрасно понял. Особенно учитывая вашу народную тягу сбиваться в кубло.

— Можно подумать, вы, белые, в кубло не сбиваетесь.

— Сбиваемся, — легко согласился пассажир, затягиваясь своей странной сигаретой, — но я принадлежу к одной очень странной нации. Это нация одиночек по сути своей. Абсолютно асоциальная. Как мы вообще умудрились собраться в нацию — это, пожалуй, основная ее загадка, которую никто в упор не видит. Мы — нация одиночек. Каждый сам по себе. Эгоистичные, завистливые, упрямые, ленивые, жадные, охочие до любых долгов, если они позволят скинуть свои заботы на чьи-то плечи. Жестокие, зачастую вообще без причины. Добрые, отзывчивые и щедрые всегда не к тем, кто этого стоит. Прислушиваемся и жалеем не тех, кого бы надо, а тех, кто громче вопит, в общем, полный набор с абсолютно фаталистическим отношением к жизни и верой в доброго дядю тут, на земле. Мы объединяемся только в годины великих бедствий, войн и так далее, а затем снова разбегаемся по кустам.

— В прямом смысле, что ли? — С интересом спросил негр.

— К сожалению, нет, — мрачно ответил его странный пассажир.

— А еще что о вас расскажешь? — Не отступал потомок дяди Тома.

— У нас богатейшая земля, с которой ни одна б… ь ничего не имеет, не имела и иметь не будет. Имеют те, кто всех имеет. У вас хоть слегка делятся, а арабы вон на полном серьезе содержат своих граждан. Нет на земле другого такого народа, который бы так, как мы, всегда отчаянно дрался за право оставаться рабами, лентяями, невеждами и пьянью. Я вот смотрю на нашу страну и думаю — тут сделано все, чтобы мы реализовали мечты. Но не свои. А чьи-то. Какое-то странное, причем принудительное самопожертвование. И ладно бы, мечты близких людей. Нет. Власть имущих. Причем выбрать из них тварь наиболее омерзительную невозможно — это давно уже одна большая раковая опухоль. Самое же смешное, что этого никто не хочет видеть. Моя, бл… ь, Родина — реализуй чужую мечту! Девиз на все времена. И при всем этом — всякий из нас будет метаться в поисках жестких, прочных, незыблемых констант, неважно, какого происхождения, чтобы укрепиться на них и успокоиться. И, обретя константы уровня «Так и только так!», он, наконец, успокоился бы, если бы не вечный шип в седалище под названием: «А если нет?» Вот такая вот по… нь.

— Вот это ты разговорился. А я думал, ты говоришь только в случае пожара.

— В этой жизни я сказал уже достаточно для того, чтобы меня не услышали. А это — еще одна наша черта. Все мы, идиоты, любим свою страну. Беда в том, что мы очень легко обучаемся путать ее с государством. Я — нет.

— Орел. То-то я гляжу, что тебя черт принес аж на Манчак. И тут ты в два дня умудрился оказаться один против всех, — улыбнулся негр. Но белый шутки не принял.

— Если жизнь ставит тебя в ситуацию «один против всех», ты в любом случае в выигрыше. При любом исходе ты все равно герой. Да мне, как ты уже понял, по… й.

— Угу. Только ты забыл сказать, из какой-такой дикой страны ты вынырнул. Кто ты?

— Я русский.

И тут тишину, слегка разбавленную гулом мотора, прорезал какой-то инфернальный звук, вырвавшийся откуда угодно, только не из горла существа из плоти и крови. Даже если плоть и кровь оно обрело лишь на время. Белый, глазом не моргнув, выудил откуда-то из куртки мобильный телефон, продолжавший орать, и спокойно бросил его в воду, что-то присовокупив на родном языке, что прозвучало примерно так: «Da kak zhe sh ti zaeb»…

После чего лодка продолжила путь все в той же тиши Манчака, слегка разбавляемой гулом мотора лодки Самюэля.

Манчак просто был вокруг. Просто вокруг был Манчак. Описать это состояние Самюэль бы не взялся, а белого, похоже, одолевали какие-то своим мысли. Пару раз Самюэль ловил себя на ощущении, что он в лодке вообще один. Просто один. Совсем. Страха это не вызывало, в конце концов, могла же душа белого на время свалить — эта мысль, кстати, тоже не казалась Самюэлю не то, что сверхъестественной, но даже хоть сколько-то необычной.

Манчака дышал им в лицо. Сотни, тысячи лет Манчак оставался Манчаком, даже когда он еще не носил этого имени. Словно существовал он в этом мире сам по себе, одиноко и полностью обособленно.

На этот раз отсутствие белого было столь сильным, что темпераментный негр не выдержал.

— Эй, мужик с чугунными мудями, ты тут? — С натужным, признаться, весельем, спросил он.

— А… Ты тоже это чувствуешь, да, Самюэль? Забавно… Видно, тут, наконец, человек сталкивается сам с собой.

— Ты о чем?