По воле их

Это был редкий случай — он и в самом деле нуждался в деньгах. Пособие ему платили, но оно почти все уходило на содержание больной матери в онкоцентре, а самому жрать, хочешь или нет, а надо.

А жрать ему не хотелось. Да и жить тоже. Дождик то шел, то не шел, его брезентовая куртка промокла, наконец, сдавшись этой непрекращающейся мороси. Домой он тоже не спешил, в той жуткой конуре ему делать было нечего. Накидаться дешевым бухлом в его планы не входило, так он просто не пил. Был он белый, что для страны, где он проживал, понемногу выходило из моды. Во всяком случае, вслух и уж во всяком случае, для него. Он мрачно улыбнулся — кто бы мог подумать, что ему порой хочется стать ниггером? То есть, тем, из-за шалостей которых он и сидит сейчас на картонке, подложив под нее доску и даже глаза поднимать не хочет — не на что там смотреть. На обрубки не наступают — и на том спасибо.

Черные, разыгравшись на станции метро, столкнули его под поезд. Вот и вся история. Обычный, а точнее, неплохой рабочий-электрик, пусть небогатый, но вполне себе обеспеченный, пусть хоть крышей и едой, оказался за бортом как-то быстро, нелепо и враз. В стране свободы все законы, созданные для него, как он долго верил, имели массу подпунктов, которые читать умели не все. Он — не умел. А вот страховая, врачи, профсоюз и работодатели умели, глазами умных, улыбчивых юристов.

Сегодня просто не подавали. Даже в насмешку, как часто бывало, никто не кидал ему цент. Порой таких центов набегало за день доллара на два — и он удивлялся, сколько на свете ходит, он снова усмехнулся при слове «ходит», вновь ощущая доставшую уже фантомную боль, веселых людей! С юмором.

Он не злился. Не спрашивал небо «За что?!» Он просто жил. Не ждал, не надеялся, не просил и не боялся. Точнее, боялся не за себя, только за мать — в бесплатном хосписе без его пособия ей станет совсем хреново.

Темнело быстро, да и было-то весь день не пойми, что. Дня словно и не было. Он ненавидел такие вот переходные дни — в них почему-то всегда меньше подавали. Люди еще не пообвыкли к новым одеждам и новой погоде, а потому на нищего времени нет. Все просто, но от этого ни хрена не легче. Черт, да откуда же так несет?!

Несло серьезно. Зверем пахло, мокрым, тяжелым, большим. И запах все усиливался, шел он из переулка, возле которого он и сидел. На миг его окатило ледяным, острым холодом — неужели собаки? Собачья стая — весьма болезненный способ отправиться на тот свет, а тут, далеко от центра Вечного Города, собаки порой бегали стайками голов по пятнадцать, а в роду у некоторых встречались и питбули, и прочие серьезные собаки, однажды осчастливившие дворовую суку. Однажды его уже чудом успели спасти, как ни странно, копы — просто начали стрелять по собакам, что уже рвали его одежду. Кстати, куртку ему тоже кинул коп — так как его куртке настал конец. Плотного брезента куртка, с капюшоном, да еще и с теплой подкладкой. А в кармане нашлась пачка с четырьмя сигаретами и два доллара по одной бумажке. Что это была за куртка и откуда она была у копа, он не задумывался. Да хоть с покойника, какая разница? Он и сам почти покойник… Да все никак. И нельзя.

Вонь стала невыносимой и он поднял голову, осматриваясь. Возле него, подобно двум колоннам расположились две могучие ноги, обутые в какие-то чудовищные сапоги, мехом наружу. Он поднял глаза вверх.