Драгоценности леди Элизабет

Артемус говорил, что барон Уэрвик даже не подозревал, что слухи верны и драгоценности припрятаны в его доме. Артемус говорил, что ворам не выгодны никакие смерти, способные связать себя с драгоценностями. И тихое слово щекотало рассудок возбужденным интересом — саботаж. Кто-то задумал саботировать барона Уэрвика — может быть, даже стравить его с нашим бароном, а они и так никогда не были друзьями. Но зачем — и снова концы путаются в тумане. Я не понимала, почему Артемус не рассказал мне сразу всю историю, но, впрочем, мешать ту ночь с политикой не решилась бы и я.

И кто распустил слухи — тот, кто похитил камни леди Элизабет? Почему баронская невеста, кажется, Бриенна, обвинила леди в воровстве? Потому что знает ее тайну. Какую — вот вопрос. Леди Элизабет никогда не была невинной овечкой, но с некоторых пор, как умер ее муж, ей стало не до интриг.

Разгадки шли прямо за мной, таились в седой голове Артемуса, но спрашивать я больше не могла. Посланник-мальчишка вышел к замку Резерфордов, развеяв малейшие в моей правоте сомнения.

Здесь я никогда не была, хотя обошла весь Город вдоль и поперек, но владения Резерфордов хорошо охранялись, а проникать внутрь нужды не было. Можно было надеяться на понятливость леди Элизабет и на то, что она уберет охрану. Но и попасть внутрь не составило бы труда — сегодняшняя ночь играла за меня особенно густой тьмой. Так что стражники не заметят меня, а если заметят…

— Подождем, — попросил Артемус и прислонился спиной к теплому камню высокой стены. — Ты знаешь, что ей сказать.

— А ты слишком оптимистичен. Нет, не знаю. Так что сказать? — Кошачий шаг по сухо шуршащей дороге, и он оказался рядом.

Слишком недовольный моим дурманом и путаными речами, но я видела — очарованный. Всего секунда, когда он хмурил брови, ушла, чтобы передумать и улыбнуться. И он ей воспользовался. Но и слишком собранный, чтобы поддаться, чему я была рада — сегодняшней ночью хотелось больше свободы, а летняя душная тьма звучала в ушах тысячами прекрасных звуков. И больше всего я мечтала забраться на крышу, чтобы послушать их оттуда.

В руках у него зашуршала ткань, и я учуяла приятную тяжесть в ладони.

Держать в руках драгоценности леди Элизабет оказалось очень приятно, и мне захотелось раскрыть кошель. Но хитрый, старый Артемус запечатал его, перестраховываясь.

От меня?

Ну нет, от леди Элизабет, верно.

— Скажи то, что ты знаешь, — мягко проговорил он мне на ухо, отчего тело покрылось мурашками. — То, что узнала сама и то, что сказал я. Свои догадки. Скажи ей правду.

Веревочная стрела, не встретив сопротивления, глубоко вошла в деревянную окантовку на самом верху стены, и мы взобрались на нее. В другую ночь мы стали бы легкими мишенями здесь, но тьма скрывала надежней материнских рук. Артемус появился вслед за мной, и я подумала, что в свои пятьдесят восемь ни за что не смогу преодолеть несколько футов отвесной веревки.

Двор был пуст — ни единого стражника, только факелы в кольцах и огромный костер у западной стены в каком-то особом месте. Я напрягла зрение, пытаясь понять очертания, но за спиной пошевелился Артемус, и я тотчас решила, что это не имеет значения.

— Смотри, — он ткнул пальцем в непроглядную тьму на уровне глаз, и я снова прищурилась. — Не видишь? Дверь открыта и нас ждут.

Леди Элизабет оказалось более сообразительной, чем ее посланник, и освободила нам путь от стражников, слуг и возможности вызвать истерию в замке. О последнем можно было бы пожалеть, не чувствуй я за спиной волнующее присутствие.

— Я не стану показываться ей на глаза, — сказал Артемус, видимо, боясь, что я не понимаю очевидные вещи.

Быть замешанным в политических игрищах помощнику конкурирующего лорда — прямой путь уйти в отставку. Не в такую, в какую угодил тот несчастный, что продержался год, но — допускаю, унылую и лишенную остроты постоянных интеллектуальных игр.

— И подожду тебя у входа. Покои леди Элизабет в той башне, на самом верху. Будь осторожна.

Краткие и сдержанные слова, мягкие руки на плечах и едва видный овал лица заставили пожелать поскорее закончить это дело.

Все только — передать драгоценности, убедиться, что это они, и предостеречь ее… и Бриенну. И не сказать лишнего, чтобы впоследствии не обнаружить в своей чашке яд, в котором леди Элизабет большая мастерица. А потом оставшаяся ночь вся моя и вся его. Можно будет утащить его гулять по крышам, не слушая возражений о старости, и выпытать, наконец, историю вокруг драгоценностей. А можно будет сесть у холодного камина с разговорами о нас, обычно приводящими в сладостные тупики, о невозможном будущем и о насмешке над моими желаниями, ранее вытравливаемыми из себя несколько лет до встречи. О том, что натуру не исправить, а только сломать. О девушках-послушницах, преданно глядящих ему в рот и доводящих меня своей красотой до трясущихся рук и черной ненависти. О том, когда я останусь с ним на ночь.

О чем угодно.

Я улыбнулась ему мягко, но он не увидел, потому что невозможно видеть за спиной выражение лица.