Выехал из Мюнхена 1 мая в 8 часов 35 минут вечера и прибыл в Вену рано утром на следующий день; должен был приехать в 6 часов 46 минут, но поезд опоздал на час. Будапешт, кажется, удивительно красивый город; по крайней мере, такое впечатление произвело на меня то, что я мельком видел из окна вагона, и небольшая прогулка по улицам.
526 мин, 46 сек 18538
Тут она приподнялась с дивана и сказала: — Видите, друзья мои. Он у нас в руках: он покинул свой ящик с землей. Но ему еще нужно попасть на берег. Ночью он, может быть, где—нибудь спрячется. Но если его не перенесут на берег или если корабль не причалит, то он не сможет попасть на сушу.
Он может только ночью изменить свой облик и перепрыгнуть или перелететь на берег, так как если его понесут, он не сможет сбежать. И если его будут переносить, то, возможно, таможенные чиновники захотят осмотреть содержимое ящика. Таким образом, если он сегодня до рассвета не попадет на берег, весь следующий день для него пропал. В этом случае мы попадем как раз вовремя. Если он не уйдет ночью, мы нападем на него днем, выгрузим его, и он будет в нашей власти: ведь он не может показаться таким, какой он на самом деле — в человеческом образе, — тогда его узнают…
Сегодня рано утром мы снова с трепетом прислушивались к ее словам во сне. На сей раз она еще дольше не засыпала, а когда заснула, оставалось лишь несколько минут до рассвета, так что мы начали отчаиваться.
Ван Хелзинк, казалось, вложил всю свою душу в старания, и в конце концов, повинуясь его воле, она ответила: — Всюду мрак. Слышу журчание воды на уровне моего уха и какой—то треск, точно дерева о дерево.
Она умолкла, и взошло солнце… Придется ждать до завтра.
И вот мы едем в Галац и сгораем от нетерпения. Мы должны были приехать между двумя и тремя часами утра; но уже в Бухарест мы приехали с опозданием на три часа, так что раньше чем после восхода солнца никак не сможем быть на месте. Значит, у нас будут еще два гипнотических сеанса с миссис Харкер, и тот или другой прольют больше света на то, что произошло.
Позже.
Солнце взошло и зашло. К счастью, все происходило в такое время, когда нам ничто не мешало, так как, случилось это на станции, у нас не было бы необходимого покоя и уединения. Миссис Харкер поддавалась гипнозу еще хуже, чем сегодня утром. Боюсь, ее способность читать мысли графа прекратится как раз тогда, когда мы больше всего будем в этом нуждаться. Мне кажется, что начинает работать главным образом ее собственная фантазия.
Вот что она сказала в трансе: — Что—то выходит: оно проходит мимо меня, точно холодный ветер. Вдали слышатся какие—то глухие звуки — точно люди говорят на каких—то странных языках; сильный шум воды и вой волков.
Она умолкла и больше ничего не сказала. Когда очнулась, то не могла вспомнить ничего из того, что говорила.
30 октября, 7 часов вечера.
Мы близ Галаца; потом мне некогда будет писать. Сегодня мы нетерпеливо ждали восхода солнца. Зная, что с каждым днем становится все труднее усыплять миссис Харкер, Ван Хелзинк принялся за дело гораздо раньше, чем обыкновенно. Его усилия не производили никакого действия, и лишь за минуту до восхода солнца она заговорила. Профессор не терял драгоценного времени и засыпал ее вопросами, на которые она так же быстро отвечала: — Всюду мрак. Слышу шум воды и стук дерева о дерево. Где—то мычит скотина. Вот еще какой—то звук, очень странный, точно…
Она умолкла.
— Дальше, дальше! Говорите, я приказываю, — сказал Ван Хелзинк, волнуясь.
Она открыла глаза и произнесла: — Ах, профессор, зачем вы просите меня делать то, чего, вы сами знаете, я не могу! Я ничего не помню.
Затем, заметив наши удивленные лица, она встревожилась и, переводя свой взор с одного лица на другое, спросила: — Что я сказала? Что я сказала? Я ничего не помню, кроме того, что я лежала тут в полусне, а вы мне говорили: «Дальше! Говорите, я приказываю!» И мне странно было слышать, точно я какое—то непослушное дитя!
— О, миссис Мина, — сказал Ван Хелзинк с грустью, — это доказательство того — если вообще нужны доказательства — что я люблю и уважаю вас, раз слово, сказанное мною в более серьезном тоне для вашего же добра, могло показаться вам таким странным, потому что я приказывал той, которой я считаю счастьем повиноваться.
Раздаются свистки: мы приближаемся к Галацу.
ДНЕВНИК МИНЫ ХАРКЕР.
30 октября.
Мистер Моррис повел меня в гостиницу, где для нас были приготовлены комнаты, заказанные по телеграфу; он один был свободен, так как не говорил ни на одном иностранном языке. Годалминг пошел к вице—консулу, Джонатан отправился с обоими докторами к агенту пароходства узнать подробности о прибытии «Царицы Екатерины»
Позже.
Лорд Годалминг вернулся. Консул в отъезде, а вице—консул болен, так что все было сделано простым писцом. Он был очень любезен и обещал и впредь делать все, что в его власти.
ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА.
30 октября.
В девять часов доктор Ван Хелзинк, доктор Сьюард и я отправились к господам Маккензи и Штейнкопф, агентам лондонской фирмы Хэтвуд. Они получили телеграмму из Лондона с просьбой оказывать нам всевозможные услуги. Они тотчас же провели нас на борт «Царицы Екатерины» стоявшей в гавани на якоре. Тут мы увиделись с капитаном по имени Донелсон, который рассказал, что он еще никогда в жизни не совершал такого удачного рейса.
Он может только ночью изменить свой облик и перепрыгнуть или перелететь на берег, так как если его понесут, он не сможет сбежать. И если его будут переносить, то, возможно, таможенные чиновники захотят осмотреть содержимое ящика. Таким образом, если он сегодня до рассвета не попадет на берег, весь следующий день для него пропал. В этом случае мы попадем как раз вовремя. Если он не уйдет ночью, мы нападем на него днем, выгрузим его, и он будет в нашей власти: ведь он не может показаться таким, какой он на самом деле — в человеческом образе, — тогда его узнают…
Сегодня рано утром мы снова с трепетом прислушивались к ее словам во сне. На сей раз она еще дольше не засыпала, а когда заснула, оставалось лишь несколько минут до рассвета, так что мы начали отчаиваться.
Ван Хелзинк, казалось, вложил всю свою душу в старания, и в конце концов, повинуясь его воле, она ответила: — Всюду мрак. Слышу журчание воды на уровне моего уха и какой—то треск, точно дерева о дерево.
Она умолкла, и взошло солнце… Придется ждать до завтра.
И вот мы едем в Галац и сгораем от нетерпения. Мы должны были приехать между двумя и тремя часами утра; но уже в Бухарест мы приехали с опозданием на три часа, так что раньше чем после восхода солнца никак не сможем быть на месте. Значит, у нас будут еще два гипнотических сеанса с миссис Харкер, и тот или другой прольют больше света на то, что произошло.
Позже.
Солнце взошло и зашло. К счастью, все происходило в такое время, когда нам ничто не мешало, так как, случилось это на станции, у нас не было бы необходимого покоя и уединения. Миссис Харкер поддавалась гипнозу еще хуже, чем сегодня утром. Боюсь, ее способность читать мысли графа прекратится как раз тогда, когда мы больше всего будем в этом нуждаться. Мне кажется, что начинает работать главным образом ее собственная фантазия.
Вот что она сказала в трансе: — Что—то выходит: оно проходит мимо меня, точно холодный ветер. Вдали слышатся какие—то глухие звуки — точно люди говорят на каких—то странных языках; сильный шум воды и вой волков.
Она умолкла и больше ничего не сказала. Когда очнулась, то не могла вспомнить ничего из того, что говорила.
30 октября, 7 часов вечера.
Мы близ Галаца; потом мне некогда будет писать. Сегодня мы нетерпеливо ждали восхода солнца. Зная, что с каждым днем становится все труднее усыплять миссис Харкер, Ван Хелзинк принялся за дело гораздо раньше, чем обыкновенно. Его усилия не производили никакого действия, и лишь за минуту до восхода солнца она заговорила. Профессор не терял драгоценного времени и засыпал ее вопросами, на которые она так же быстро отвечала: — Всюду мрак. Слышу шум воды и стук дерева о дерево. Где—то мычит скотина. Вот еще какой—то звук, очень странный, точно…
Она умолкла.
— Дальше, дальше! Говорите, я приказываю, — сказал Ван Хелзинк, волнуясь.
Она открыла глаза и произнесла: — Ах, профессор, зачем вы просите меня делать то, чего, вы сами знаете, я не могу! Я ничего не помню.
Затем, заметив наши удивленные лица, она встревожилась и, переводя свой взор с одного лица на другое, спросила: — Что я сказала? Что я сказала? Я ничего не помню, кроме того, что я лежала тут в полусне, а вы мне говорили: «Дальше! Говорите, я приказываю!» И мне странно было слышать, точно я какое—то непослушное дитя!
— О, миссис Мина, — сказал Ван Хелзинк с грустью, — это доказательство того — если вообще нужны доказательства — что я люблю и уважаю вас, раз слово, сказанное мною в более серьезном тоне для вашего же добра, могло показаться вам таким странным, потому что я приказывал той, которой я считаю счастьем повиноваться.
Раздаются свистки: мы приближаемся к Галацу.
ДНЕВНИК МИНЫ ХАРКЕР.
30 октября.
Мистер Моррис повел меня в гостиницу, где для нас были приготовлены комнаты, заказанные по телеграфу; он один был свободен, так как не говорил ни на одном иностранном языке. Годалминг пошел к вице—консулу, Джонатан отправился с обоими докторами к агенту пароходства узнать подробности о прибытии «Царицы Екатерины»
Позже.
Лорд Годалминг вернулся. Консул в отъезде, а вице—консул болен, так что все было сделано простым писцом. Он был очень любезен и обещал и впредь делать все, что в его власти.
ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА.
30 октября.
В девять часов доктор Ван Хелзинк, доктор Сьюард и я отправились к господам Маккензи и Штейнкопф, агентам лондонской фирмы Хэтвуд. Они получили телеграмму из Лондона с просьбой оказывать нам всевозможные услуги. Они тотчас же провели нас на борт «Царицы Екатерины» стоявшей в гавани на якоре. Тут мы увиделись с капитаном по имени Донелсон, который рассказал, что он еще никогда в жизни не совершал такого удачного рейса.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 129 из 140
