Дракула

Я не могла удержаться от соблазна поразить доктора — мне кажется, что это врожденное женское чув­ство, — и я подала ему свой дневник, записанный стено­графически. Он взял его с благодарностью, поклонился и сказал: — Разрешите прочесть? — Если хотите, — ответила я, смутившись. Он от­крыл тетрадь, и выражение лица сразу изменилось.

— Я знал, что Джонатан очень образованный человек, но и жена его тоже оказалась умницей на редкость. Но не будете ли вы столь любезны прочесть дневник мне? Увы я не знаю стенографии.

Тут я поняла, что шутки кончились, и почувствовала неловкость. Я вынула свою копию, перепечатанную на пишущей машинке, из моего рабочего ящика и пере­дала ему.

— Простите, — сказала я, — я сделала это нечаянно, я думала, что вы хотели спросить меня относительно Люси, но чтобы вам не ждать, — для меня это не важно, но ваше время, я знаю, дорого, — я могу дать вам мой дневник, переписанный для вас на пишущей машинке.

— Разрешите мне прочесть его сейчас? Может быть, мне придется спросить вас кое о чем? — Да, пожалуйста, прочтите его сейчас, а я пока распоряжусь о завтраке; за завтраком можете расспра­шивать меня, сколько хотите.

Он поклонился, затем, усевшись в кресло спиною к свету, углубился в чтение, я же пошла позаботиться о завтраке, главным образом для того, чтобы его не беспокоить. Вернувшись, я застала доктора ходящим взад и вперед по комнате; на лице его отражалась тре­вога.

Тут уж я больше не могла выдержать. Мне стало жаль Джонатана: ужас, который ему пришлось пере­жить, странная таинственность его дневника и тот страх, который не покидал меня с тех пор, все это живо пред­стало передо мной. Я, должно быть, была болезненно расстроена, так как бросилась на колени и, протягивая к нему руки, умоляла его вылечить моего мужа. Он взял меня за руки, поднял, усадил на диван и сам сел рядом. Затем держа мои руки в своих ласково сказал: — Моя жизнь одинока, и я всегда так был занят своими делами, что у меня оставалось очень мало вре­мени для дружбы; но с тех пор как мой друг Джон Сьюард вызвал меня сюда, я узнал столько хороших людей, что теперь я больше чем когда—либо чувствую свое оди­ночество, все усиливающееся с годами. Уверяю вас в своей бесконечной преданности, благодарю вас за то, что вы доказали мне существование милых женщин, кото­рые услаждают жизнь, — и жизнь и вера которых слу­жит хорошим примером для детей. Я рад, очень рад, что могу быть вам полезным, так как если ваш муж стра­дает, то болезнь его наверное из области моих знаний. Обещаю вам сделать все, что в моих силах, чтобы он был здоров и мужествен и чтобы ваша жизнь была счаст­лива. А теперь съешьте что—нибудь. Вы слишком изму­чены и слишком взволнованы. Джонатану тяжело будет видеть вас такой бледной, вы должны пожалеть его, поэтому вы должны есть и смеяться. Вы все уже сказали мне о Люси, не будем больше говорить об этом, — это слишком грустно. Я переночую в Эксетере, так как хочу обдумать все, что вы говорили, а затем, если позволите, задам вам еще несколько вопросов. Тогда вы и расска­жете мне о болезни Джонатана, но не сейчас — сейчас вы должны есть.

После завтрака мы вернулись в гостиную, и он сказал: — А теперь расскажите все о нем.

Вначале я опасалась, что этот ученый примет меня за дурочку, а Джонатана за сумасшедшего — ведь его дневник такой странный — и я не решалась начинать. Но он был очень любезен, обещал мне помочь, я пове­рила ему и начала свое повествование.

— Мой рассказ будет очень странным, но вы не должны смеяться ни надо мной, ни над моим мужем. Со вчерашнего дня меня охватило какое—то сомнение, но вы должны быть серьезны и не считать меня дуроч­кой из—за того, что я могла поверить некоторым стран­ным вещам.

— О, моя дорогая, — ответил он, — если бы вы только знали, из—за каких странных явлений я здесь, то сами рассмеялись бы. Я научился уважать чужие убеждения, безразлично, какими бы они ни были. У меня широкие взгляды на все, и изменить их может лишь нечто стран­ное, из ряда вон выходящее, вызывающее сомнение в том, безумно оно или здраво.

— Благодарю вас, бесконечно благодарю вас! Вы облегчили мне задачу. Если позволите, я дам вам про­честь одну тетрадь. Она очень длинная, но я переписала ее на пишущей машинке. Это копия дневника Джона­тана за границей; там описано все, что с ним произошло. Я не скажу о ней ничего, пока вы сами не прочтете и не сделаете выводы. Затем мы снова встретимся, и вы расскажете, что вы думаете по этому поводу.

— Обещаю, — сказал он, когда я подавала ему тет­радь. — Я зайду, если позволите, завтра утром, порань­ше, навестить вас и вашего мужа.

— Джонатан будет дома в половине одиннадцатого, приходите к завтраку и тогда его увидите; вы можете успеть на скорый в 3.44 и будете в Паддингтоне около восьми.

Он взял с собою бумаги и ушел, а я сижу здесь и ду­маю — думаю сама не знаю о чем.

ПИСЬМО ВАН ХЕЛЗИНКА К МИССИС ХАРКЕР.

25 сентября, 6 часов.

Дорогая мадам Мина, я прочел удивительный днев­ник вашего мужа.