Дракула

26 сентября.

Действительно нет ничего труднее конца. Не прошло еще и недели, как я сказал себе «Finis» а вот уже снова приходится начинать, а вернее, продолжать свои записки. До сегодняшнего вечера не было основания обдумать то, что произошло. Благодаря нашим заботам Рэнфилд стал чрезвычайно здравомыслящим, он покон­чил с мухами и принялся за пауков, так что не достав­ляет мне никаких хлопот. Я получил письмо от Артура, написанное в воскресенье, из которого видно, что он удивительно поправился; Квинси Моррис с ним, а это для него большое утешение. Квинси написал мне также пару строк и говорит, что к Артуру возвращается его прежняя беспечность, так что за них я больше не беспо­коюсь. Что касается меня, то я снова с прежним востор­гом принялся за работу и теперь могу сказать, что рана, нанесенная мне Люси, начала уже затягиваться. Все теперь разъяснилось, и одному Творцу известно, чем все это кончится. Мне сдается, что Ван Хелзинку толь­ко кажется, будто он все знает, но он хочет разжечь любопытство. Вчера он ездил в Эксетер и ночевал там. Сегодня он вернулся в половине пятого, стремглав вле­тел в мою комнату и сунул мне в руки вчерашнюю «Вест­минстерскую газету»

— Что ты скажешь по этому поводу? — спросил он, заложив руки за спину.

Я вопросительно посмотрел на газету, так как не понимал, что он хочет этим сказать; он взял ее и пока­зал статью о детях, похищенных в Хэмпстэде. Меня это мало заинтересовало, пока, наконец, я не прочел описа­ние маленьких, как точки, ранок от укола на шее. Какая—­то мысль блеснула у меня, и я посмотрел на него.

— Ну? — спросил он.

— Вроде ранок бедной Люси? — Что же это значит? — Просто то, что причина тут одна и та же. Что по­вредило ей, то и им…

Я не совсем понял его слова: — Вы так предполагаете? — То есть как это, профессор? — спросил я.

Его серьезность меня забавляла, так как четыре дня полного отдыха после того вечного страха воскресили во мне бодрость духа, но взглянув на него, я смутился. Я никогда еще не видел профессора таким суровым, даже тогда, когда мы переживали из—за Люси.

— Объясни мне! — просил я. — Я ничего не понимаю. Я не знаю, что думать, и у меня нет никаких дан­ных, по которым я мог бы догадаться, в чем дело.

— Не скажешь ты, Джон, что не имеешь представления, от чего умерла Люси; несмотря на все факты, которые ты мог наблюдать, несмотря на все намеки? На нервные потрясения, вызванные большой потерей крови? — То есть как это — потерей крови?

Я покачал головой. Он подошел ко мне, сел и про­должал: — Ты очень умен, Джон; ты хорошо рассуждаешь, твой дух смел, но ты слишком рассудителен. Ты ни­чего не хочешь ни видеть, ни слышать неестественного; и все, что не касается твоей обыденной жизни, тебя не трогает. Ты не думаешь, что существуют вещи, которых ты не понимаешь, но которые тем не менее существуют, что есть люди, которые видят то, чего не может видеть другой; но имей в виду, действительно существует то, что не увидишь простым глазом. В том—то и ошибка нашей науки, что она все хочет разъяснить, а если это ей не удается, то говорит, что это вообще необъяснимо. И все—таки мы видим вокруг себя каждый день возник­новение новых воззрений; но в основе они все—таки стары и только претендуют на новизну. Надеюсь, в настоящее время ты веришь в преобразование тел? Нет? А в мате­риализацию? Нет? А в астральные тела? Нет? А в чтение мыслей? Нет? А в гипнотизм? — Да, — сказал я. — Шарко это довольно хорошо доказал.