Дракула

Он улыбнулся и продолжал: — Значит, ты этим удовлетворен и можешь про­следить за мыслью великого Шарко, проникающей в самую душу пациента? Нет? Но может быть, ты в таком случае довольствуешься одними фактами и не ищешь их объяснения? Нет? Тогда скажи мне — как же ты ве­ришь в гипнотизм и отрицаешь чтение мыслей? Позволь обратить твое внимание, мой друг, на то, что в области электричества теперь сделаны изобретения, которые счи­тались бы нечистой силой даже теми, кто открыл элек­тричество, а между тем и их самих, будь это немного раньше, сожгли бы, как колдунов. В жизни всегда есть тайны. Почему Мафусаил прожил девятьсот лет, старый Парр — сто шестьдесят девять, между тем как бедная Люси с кровью четырех человек в своих венах не могла прожить даже и одного дня? Знаешь ли ты тайну жизни и смерти? Знаешь ли ты сущность сравнительной анато­мии и можешь ли ты сказать, почему в некоторых людях сидит зверь, а в других его нет? Не можешь ли ты сказать, почему все пауки умирают молодыми и быстрой смертью, а нашелся один большой паук, который прожил сотни лет в башне старой испанской церкви и рос и рос до тех пор, пока не оказался в состоянии выпить все масло из церковных лампад? Не можешь ли ты сказать, почему в пампасах, да и в других местах живут такие летучие мыши, которые прилетают ночью, прокусывают вены у скота и лошадей и высасывают из них кровь? Почему на некоторых островах западных морей существуют та­кие летучие мыши, которые целыми днями висят на де­реве; видевшие их говорят, что они величиною с ги­гантский орех или стручок; ночью же, когда матросы спят на палубе из—за духоты, они набрасываются на них, а затем… а затем на следующее утро находят мертвых людей, таких же бледных, как Люси? — Помилуй Бог, профессор! — воскликнул я, вско­чив. — Не хочешь же ты сказать, что Люси была уку­шена такой же летучей мышью, и что такая вещь мыс­лима у нас в Лондоне в девятнадцатом веке…

Он прервал меня знаком руки и продолжал: — Не объяснишь ли ты, почему черепаха живет дольше, нежели целые поколения людей; почему слон пере­живает целые династии и почему попугай умирает лишь от укуса кошки или собаки, а не от других недугов? Не объяснишь ли ты, почему люди всех возрастов и мест­ностей верят в то, что существуют такие люди, которые могли бы жить вечно, если бы их существование не пре­кращалось насильственно, что существуют мужчины и женщины, которые не могут умереть. Нам всем из­вестно — ибо наука подтверждает факты — что жабы жили тысячи лет, замурованные в скалах. Не можешь ли ты сказать, как это индийский факир убивает себя и заставляет хоронить; на его могиле сеют рожь; рожь созревает, ее жнут, она снова созревает, и снова ее жнут, затем раскапывают могилу, вскрывают гроб, и из него выходит живой факир, и по—прежнему продолжает жить среди людей?

Тут я перебил его. Я окончательно сбился с толку — он осыпал меня целым градом причудливых явлений природы и всевозможных невозможностей, так что мой мозг положительно пылал.

— Профессор, я готов снова быть твоим послушным учеником. Укажи мне сущность, чтобы я мог применить твое знание, когда ты будешь продолжать. До сих пор я кидался во все стороны и следовал за твоей фанта­зией как сумасшедший, а не как здравомыслящий чело­век. Я чувствую себя как новичок, заблудившийся в бо­лоте в туман, скачущий с кочки на кочку в надежде выбраться, идя сам не зная куда.

— Это очень наглядно, — ответил он. — Хорошо, я скажу тебе. Сущность моей речи следующая: я хочу, чтобы ты уверовал.

— Во что? — Уверовал в то, во что верить не можешь. Я при­веду тебе пример. Мне пришлось слышать от одного американца такое определение веры: это то, что дает нам возможность поверить тому, что можно. В одном отношении я с ним согласен. Он этим хотел сказать, что на жизнь надо смотреть широко, что не следует до­пускать, чтобы маленькая ничтожная истина подавляла бы великую истину. Сначала нам нужна незначитель­ная истина. Господи! Мы храним и ценим ее, но не сле­дует верить, что она истина всего мира.

— Так значит ты боишься, что преждевременное раскрытие может вызвать во мне предубеждение по от­ношению к некоторым странным явлениям? Так ли я понял твою мысль? — Ах, все же ты мой любимый ученик! Тебя стоит учить. Так как тебе хочется понять, то ты уже сделал первый шаг к истине: значит, ты полагаешь, что ранки на шее детей вызваны тем же самым, что и у мисс Люси? — Я так предполагаю, — ответил я.

— Ты ошибся. О, если бы это было так! Но увы! нет! Хуже, гораздо, гораздо хуже!

— Во имя Господа Бога, Ван Хелзинк, что ты хочешь сказать? — воскликнул я.

— Эти ранки сделала сама Люси! — сказал он го­рестно.

Глава пятнадцатая

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА.

(Продолжение!)

Страшная злоба овладела мною: у меня возникло ощущение, будто он дал пощечину живой Люси. Я рез­ким движением отодвинул стол, встал и сказал: — Вы с ума сошли, Ван Хелзинк.

Он поднял голову и грустно, и бесконечно ласково посмотрел на меня; я сразу успокоился.