Дракула

Увидев нас, Люси — я называю фигуру, стоявшую перед нами, Люси, потому что она была похожа на Люси — шипя как кошка, застигнутая врасплох, отсту­пила назад и посмотрела на нас. Это были глаза Люси по форме и по цвету, это несомненно были ее глаза, но не ясные, а полные адского огня вместо знакомых нам чистых ласковых очей. В тот момент остаток моей люб­ви к ней перешел в ненависть и чувство омерзения; если бы нужно было убить ее сейчас, я сделал бы это с диким удовольствием. Когда она взглянула на нас, глаза ее запылали и лицо исказилось сладострастной улыбкой. О, Господи, как ужасно было это видеть! Она опустилась на землю, бесчувственная как дьявол, и про­должала ревностно прижимать ребенка к своей груди, рыча, как собака над костью. Ребенок вдруг резко вскрик­нул и застонал. При этом из груди Артура вырвался стон; она же, поднявшись, двинулась к нему с распро­стертыми объятиями и сладострастной улыбкой; Артур отшатнулся и закрыл лицо руками.

Она все—таки продолжала к нему приближаться и с томной, сладострастной грацией сказала: — Приди ко мне, Артур! Оставь остальных и приди ко мне. Мои объятия жаждут тебя, приди, мы отдохнем с тобою вместе. Приди ко мне, супруг мой, приди ко мне.

В ее голосе была какая—то дьявольская сладость, он звучал, как серебряный колокольчик, и слова ее, хотя и относились к другому, подействовали завораживающе и на нас, что же касается Артура, то он находился как будто под гипнозом — он широко раскрыл ей свои объя­тия. Она была уже готова кинуться к нему, но Ван Хел­зинк бросился вперед, держа перед собой золотой кре­стик. Она отшатнулась и с искаженным, полным злобы лицом бросилась мимо него к входу в склеп.

В нескольких шагах от дверей она остановилась, точно задержанная какой—то непреодолимой силой. За­тем повернулась к нам лицом, и яркий свет луны и фо­наря Ван Хелзинка осветил ее лицо. Мне никогда еще не приходилось видеть такого злобного выражения, и надеюсь, ни один смертный этого не увидит. Роскош­ные краски превратились в багрово—синие; глаза, каза­лось, метали искры адского огня; брови насупились, изгибы тела были как кольца змей Медузы, а очарова­тельный рот превратился в открытый квадрат, как в маске страсти у греков или японцев.

В таком виде она простояла несколько минут, пока­завшихся нам целой вечностью, между поднятым кре­стом и священным затвором входа в склеп. Ван Хелзинк нарушил тишину, спросив Артура: — Ответь, друг мой. Продолжать ли мне свою работу?

Артур, закрыв лицо руками, ответил: — Делай что хочешь, делай что хочешь. Этого ужаса больше не должно быть.

Ему сделалось дурно. Квинси и я одновременно подскочили к нему и взяли его под руки. Мы слышали, как Ван Хелзинк подошел к дверям и начал вынимать из щелей священные эмблемы, которые он туда воткнул. Мы все были поражены, когда увидели, что женщина с таким же телом, как у нас, проскользнула в проме­жуток, сквозь который едва ли могло пройти даже лез­вие ножа. Какое—то радостное чувство овладело нами, когда мы увидели, как Ван Хелзинк снова спокойно заткнул щели замазкой.

Покончив с этим, он поднял ребенка и сказал: — Идемте, друзья мои; до завтра нам здесь делать нечего. В полдень тут похороны; сейчас же после них мы придем сюда. Все друзья умершего уйдут раньше двух часов; когда могильщик закроет ворота, мы оста­немся, так как нужно сделать еще кое—что; но не то, что мы делали сегодня ночью. Что же касается малютки, то с ним все в порядке, и к завтрашнему дню он будет здоров. Мы положим его так, чтобы его нашла полиция, как и в прошлую ночь, а затем пойдем домой. Подойдя вплотную к Артуру, он сказал: — Друг мой, Артур, ты перенес тяжелое испытание, но впоследствии ты увидишь, как необходимо оно было. Теперь тебе плохо, дитя мое. Завтра в это время. Бог даст, все уже будет кончено, так что возьми себя в руки.

Мы оставили ребенка в спокойном месте и отпра­вились домой.

29 сентября.

Около двенадцати часов мы втроем: Артур, Квинси Моррис и я — отправились к профессору. Странно вы­шло, что все инстинктивно оделись в черные костюмы. В половине второго мы были уже на кладбище и бро­дили там, наблюдая; когда же могильщики закончили работу, и сторож, убежденный, что все ушли, закрыл ворота, каждый из нас занял свое место. На этот раз у Ван Хелзинка вместо маленькой сумки был с собою какой—то длинный кожаный ящик, должно быть, поря­дочного веса.

Когда на дороге смолкли шаги посетителей, мы тихо последовали за профессором к склепу. Профессор вы­нул из сумки фонарь, две восковые свечи и осветил склеп. Когда мы снова подняли крышку гроба, то уви­дели тело Люси во всей красе. Но у меня исчезла вся любовь, осталось лишь чувство отвращения к тому, что приняло образ Люси, не взяв ее души. Даже лицо Ар­тура стало каким—то жестоким, когда он на нее взгля­нул. Он обратился к Ван Хелзинку: — Это тело Люси, или же просто демон в ее обо­лочке? — Это ее тело, и в то же время не ее. Но погоди не­много, и ты увидишь ее такою, какой она была.