Вы с ума сошли. Весь вечер мы ждали событий. Мы дождались. Она пришла к нам — тихая избавительница. Александр Блок «Балаганчик»...
29 мин, 39 сек 13265
— А может, это местный Пан, — нервно хихикает Лещ. — Созывает дриад на свидание?
Он замолкает, озадаченно мусоля папиросу в пальцах.
Я достаю спички и помятую пачку «Крючкова», прикуриваю ему, потом себе.
Мы смотрим в туман, заволакивающий кладбище.
— Что он тебе сказал, этот Арлекин? — спрашивает Соболь.
— Он вовсе не Арлекин, — говорю я.
— Что?
Вытаскиваю из кармана бриджей монету, показываю Соболю.
— Видал когда-нибудь такое?
Лещ берет монету, пробует ее на зуб, сплевывает.
— Вроде золото.
— Давно ювелиром заделался? — ухмыляется Соболь.
— В этом я знаю толк.
— Лепрекон? — Соболь пожимает плечами. — Плевать! Тяжелый денек выдался, идемте спать.
Мы втроем спускаемся с пригорка, чертыхаясь, хлюпаем сапогами по грязи.
— Артисты, мать их, — говорит Лещ.
— Они никакие не артисты, — говорю я. — Они точно такие же, как мы.
— Ты о чем?
— Изгнанники. Призраки перечеркнутой эпохи. Беглецы.
— Мы никуда не бежим, — говорит Соболь. — Да, Совет объявил нас вне закона, но это не значит…
— У них Москва, Соболь, — Лещ сплевывает. — У них Черный трон!
— Мы вернем его себе, отобьем у них, как бы они не…
— Дело не в том, — говорю я. — У кого сколько составов с боеприпасами и живой силы. Дело в вере. Им верят. Нам — уже нет.
— Странно слышать твои рассуждения.
— Так рассуждает всякий, кто способен смотреть вперед чуть дальше собственного носа.
— Что ж ты предлагаешь? Бежать за границу? Сдаться на милость победителя, а?
— Ну, это вряд ли. Видали мы их милости.
— И что нам, по-твоему, делать?
— То, что мы умеем делать лучше всего, — говорю я. — То, в чем заключается наше призвание.
Они не возражают.
Когда до изб уже рукой подать, из тумана вновь прилетает звук флейты.
— Это уже ни в какие ворота… — Соболь оборачивается.
— Тихо! — я вскидываю руку. — Слышите?
Теперь к чистой переливчатой мелодии, летящей по окрестностям, примешиваются другие звуки. Совершенно лишние, никак с ней не сочетающиеся.
— Это же… — начинает Лещ.
Прерываю его жестом.
Звуки становятся все отчетливей, приближаются.
Это чавкание грязи под ногами. Под множеством ног. Кто-то идет к нам из тумана. И к хлюпанью глины вскоре прибавляется невнятный гомон. Нечленораздельное мычание с похрюкиванием, с подрыкиванием.
— Лещ, — говорит Соболь, с лязгом выдвигая из ножен шашку. — Давай-ка буди Марафета… А потом к амбарам, за патронами. И попрошу поскорей…
— Но я…
— Попрошу поскорей! — повторяет Соболь.
Впереди, в тумане, видны медленно приближающиеся тени, силуэты фигур, качающихся из стороны в сторону.
Невдалеке, за их спинами, продолжает играть флейта.
На этот раз я не утруждаю себя стуком. Врываюсь в сени. В дверях стоит человек-рептилия. В его чешуйчатых руках винтовка. Тем лучше.
— Где она?!
Он молча уступает мне дорогу.
Мельком думаю, как удобно будет ему ударить меня прикладом в затылок, врываюсь в горницу.
В глаза бросаются белые кружева ночной рубашки, сквозь них в неверном сиянии свечей темнеет стройное гибкое тело.
Я поспешно отворачиваюсь:
— Одевайтесь, прошу вас! Вам нужно срочно покинуть деревню!
— Вы?! А где…
— Лепрекон? Он не придет.
— Откуда вы знаете?
— Что он лепрекон? — мне хочется кричать, кусаю губу. — Посмотрите на меня! Неужели вы не видите, кто я сам?!
— Вижу, — говорит она.
За спиной шуршит ткань.
— Он вернулся? Я знала, что он вернется.
— Кто он такой?
— Истинный Арлекин.
— И у него флейта, — говорю я. — И он чем-то очень рассержен.
— Любой рассердится, если его убить.
Кутаясь в черный балахон, она подходит вплотную.
— Вы хотели что-то сказать мне?
— Теперь это уже не важно, — говорю я. — Езжайте же, дорога каждая минута!
В бездонных глазах ее мерцают огоньки свечей.
Она порывисто подается вперед и жадно целует меня в губы. Жадно и коротко, сердце пропускает удар, я хватаю ртом воздух, а она уже выходит на улицу в сопровождении чешуйчатого телохранителя.
В ушах моих звучит ее последняя фраза, вовсе не произнесенная вслух: «я устала… если бы ты знал, как я устала»…
На негнущихся ногах, с замершим сердцем, я следую за ними.
На козлах фургона уже сидит великан с идиотическим выражением, из-за его спины выглядывают карлик и мальчик-обезьянка. Слепая старуха бормочет что-то внутри, видимо, молитву.
На противоположном конце села разгорается пожар, слышна матерная брань, утробный рык и частый треск выстрелов.
Женщина скрылась внутри фургона, не удостоив меня прощальным взглядом.
Человек-рептилия с чешуйчатым лицом, не выражающим никаких эмоций, коротко кивает мне. Забавно, между нами есть что-то общее.
— Ну, трогай! — кричу я великану почти весело. — Аллюр три креста, верзила!
Подхватив ножны, бегу по чавкающей грязи в сторону пожарища, где идет бой.
Я бегу на звук флейты, сжимая шашку.
Навстречу мне бросаются укутанные истлевшими саванами фигуры, скалят челюсти, в пустых глазницах клубится тьма, тянут жадные суставчатые пальцы, я уворачиваюсь, рублю наотмашь, перескакиваю через тела, падающие в грязь, рассыпая облака праха.
Он замолкает, озадаченно мусоля папиросу в пальцах.
Я достаю спички и помятую пачку «Крючкова», прикуриваю ему, потом себе.
Мы смотрим в туман, заволакивающий кладбище.
— Что он тебе сказал, этот Арлекин? — спрашивает Соболь.
— Он вовсе не Арлекин, — говорю я.
— Что?
Вытаскиваю из кармана бриджей монету, показываю Соболю.
— Видал когда-нибудь такое?
Лещ берет монету, пробует ее на зуб, сплевывает.
— Вроде золото.
— Давно ювелиром заделался? — ухмыляется Соболь.
— В этом я знаю толк.
— Лепрекон? — Соболь пожимает плечами. — Плевать! Тяжелый денек выдался, идемте спать.
Мы втроем спускаемся с пригорка, чертыхаясь, хлюпаем сапогами по грязи.
— Артисты, мать их, — говорит Лещ.
— Они никакие не артисты, — говорю я. — Они точно такие же, как мы.
— Ты о чем?
— Изгнанники. Призраки перечеркнутой эпохи. Беглецы.
— Мы никуда не бежим, — говорит Соболь. — Да, Совет объявил нас вне закона, но это не значит…
— У них Москва, Соболь, — Лещ сплевывает. — У них Черный трон!
— Мы вернем его себе, отобьем у них, как бы они не…
— Дело не в том, — говорю я. — У кого сколько составов с боеприпасами и живой силы. Дело в вере. Им верят. Нам — уже нет.
— Странно слышать твои рассуждения.
— Так рассуждает всякий, кто способен смотреть вперед чуть дальше собственного носа.
— Что ж ты предлагаешь? Бежать за границу? Сдаться на милость победителя, а?
— Ну, это вряд ли. Видали мы их милости.
— И что нам, по-твоему, делать?
— То, что мы умеем делать лучше всего, — говорю я. — То, в чем заключается наше призвание.
Они не возражают.
Когда до изб уже рукой подать, из тумана вновь прилетает звук флейты.
— Это уже ни в какие ворота… — Соболь оборачивается.
— Тихо! — я вскидываю руку. — Слышите?
Теперь к чистой переливчатой мелодии, летящей по окрестностям, примешиваются другие звуки. Совершенно лишние, никак с ней не сочетающиеся.
— Это же… — начинает Лещ.
Прерываю его жестом.
Звуки становятся все отчетливей, приближаются.
Это чавкание грязи под ногами. Под множеством ног. Кто-то идет к нам из тумана. И к хлюпанью глины вскоре прибавляется невнятный гомон. Нечленораздельное мычание с похрюкиванием, с подрыкиванием.
— Лещ, — говорит Соболь, с лязгом выдвигая из ножен шашку. — Давай-ка буди Марафета… А потом к амбарам, за патронами. И попрошу поскорей…
— Но я…
— Попрошу поскорей! — повторяет Соболь.
Впереди, в тумане, видны медленно приближающиеся тени, силуэты фигур, качающихся из стороны в сторону.
Невдалеке, за их спинами, продолжает играть флейта.
На этот раз я не утруждаю себя стуком. Врываюсь в сени. В дверях стоит человек-рептилия. В его чешуйчатых руках винтовка. Тем лучше.
— Где она?!
Он молча уступает мне дорогу.
Мельком думаю, как удобно будет ему ударить меня прикладом в затылок, врываюсь в горницу.
В глаза бросаются белые кружева ночной рубашки, сквозь них в неверном сиянии свечей темнеет стройное гибкое тело.
Я поспешно отворачиваюсь:
— Одевайтесь, прошу вас! Вам нужно срочно покинуть деревню!
— Вы?! А где…
— Лепрекон? Он не придет.
— Откуда вы знаете?
— Что он лепрекон? — мне хочется кричать, кусаю губу. — Посмотрите на меня! Неужели вы не видите, кто я сам?!
— Вижу, — говорит она.
За спиной шуршит ткань.
— Он вернулся? Я знала, что он вернется.
— Кто он такой?
— Истинный Арлекин.
— И у него флейта, — говорю я. — И он чем-то очень рассержен.
— Любой рассердится, если его убить.
Кутаясь в черный балахон, она подходит вплотную.
— Вы хотели что-то сказать мне?
— Теперь это уже не важно, — говорю я. — Езжайте же, дорога каждая минута!
В бездонных глазах ее мерцают огоньки свечей.
Она порывисто подается вперед и жадно целует меня в губы. Жадно и коротко, сердце пропускает удар, я хватаю ртом воздух, а она уже выходит на улицу в сопровождении чешуйчатого телохранителя.
В ушах моих звучит ее последняя фраза, вовсе не произнесенная вслух: «я устала… если бы ты знал, как я устала»…
На негнущихся ногах, с замершим сердцем, я следую за ними.
На козлах фургона уже сидит великан с идиотическим выражением, из-за его спины выглядывают карлик и мальчик-обезьянка. Слепая старуха бормочет что-то внутри, видимо, молитву.
На противоположном конце села разгорается пожар, слышна матерная брань, утробный рык и частый треск выстрелов.
Женщина скрылась внутри фургона, не удостоив меня прощальным взглядом.
Человек-рептилия с чешуйчатым лицом, не выражающим никаких эмоций, коротко кивает мне. Забавно, между нами есть что-то общее.
— Ну, трогай! — кричу я великану почти весело. — Аллюр три креста, верзила!
Подхватив ножны, бегу по чавкающей грязи в сторону пожарища, где идет бой.
Я бегу на звук флейты, сжимая шашку.
Навстречу мне бросаются укутанные истлевшими саванами фигуры, скалят челюсти, в пустых глазницах клубится тьма, тянут жадные суставчатые пальцы, я уворачиваюсь, рублю наотмашь, перескакиваю через тела, падающие в грязь, рассыпая облака праха.
Страница 6 из 9
