Вы с ума сошли. Весь вечер мы ждали событий. Мы дождались. Она пришла к нам — тихая избавительница. Александр Блок «Балаганчик»...
29 мин, 39 сек 13266
Истинный Арлекин стоит на самом краю кладбища, спиной ко мне. Он босиком, на нем холщовый балахон в заплатах и бубенчиках, на голове рваная соломенная шляпа — должно быть, позаимствовал свой наряд у пугала.
Он продолжает выводить на флейте чистую, виртуозную мелодию.
Губы мои горят от поцелуя — я ведь даже не знаю имени — Коломбины?
Может быть, у меня что-то получится.
Во всяком случае, терять мне нечего. Ведь с этими, костлявыми, выползающими из-под замшелых крестов мне навстречу, у меня есть кое-что общее.
— Эй, пугало!
Арлекин отрывает флейту от бледных губ, поворачивает голову.
Глаза его, в просвете скрывающего лицо тряпья, блестят искренним удивлением.
— Дама просила передать, что устала!
Шашка со свистом рассекает воздух, соломенная шляпа и ее содержимое, крутясь волчком, летят к кладбищенской ограде. Навстречу уже тянутся жадные костлявые лапы.
Я бегу обратно, к центру села, мертвяки неспешно преследуют меня, тоскливо вопя вслед.
На пустыре доедают чье-то тело. Кажется, Ратке.
По улице приходится двигаться медленнее, увязая в грязи, замотав лицо башлыком от ядовитого дыма, летящего отовсюду вместе с длинными языками пламени от горящих изб.
Навстречу выбегает Соболь. На нем разорванная рубаха, лицо укрыто платком, в одной руке сабля, в другой — эскадронный штандарт.
— Ну, кто еще?! — орет бегущий следом Лещ. — Выходи на меня!
Он стреляет из наганов с двух рук, по преследующим меня умертвиям. Рукав его черкески горит, он не замечает, яростно скаля клыки. В змеиных глазах пляшут блики пожарища.
— Змей, как раз тебя ищем! Присоединяйся к вечеринке!
— А где Марафет? Где остальные?!
Лещ в ответ только машет револьвером.
— Флейта больше не играет, слышал? — спрашивает Соболь.
— Сложно музицировать без головы, — киваю я.
— Отлично! Нам бы еще пулемет!
С обоих концов улицы, сквозь клубы дыма, на нас идут медленные, неповоротливые тела. Утробно ворчат, скаля голые десны, поводят обожженными лапами.
Перепрыгивая через тела, уклоняясь от падающих горящих балок, бежим к позиции у колодца.
Здесь при помощи мешков и бревен, собранных по всему селу, накануне было устроено подобие бруствера. На него водружен «максим» на колесном станке.
Часового нет на месте, из глубин колодца доносится завывание и яростный рык.
Соболь втыкает древко штандарта в грязь, усаживается за пулемет.
Улицу оглашает развеселое трескливое «тра-та-та». Подступающих к нам мертвяков срезает пулями, складывает пополам, разбрасывая окрест ошметки и брызги, они спотыкаются, валятся на спину. Лещ подает пулеметную ленту. Я прикрываю тылы, бью из наганов с двух рук по наступающим с противоположного конца улицы.
Впереди, в разрывах дыма, я вижу черный женский силуэт. Женщина в безразмерном балахоне, с рассыпанными по плечам светлыми волосами.
Возможно, это грезится мне в горячке боя.
Фигурка впереди идет среди толпы мертвяков, делает смутное движение, разводя складки плаща. Огненные блики отражаются от изогнутого лезвия.
Скалясь, рыча, тараща бельма, умертвия тянут ей навстречу жадные лапы.
Я снимаю выстрелами в голову одного, следом второго. В третьего не попадаю. Поспешно заправляю патроны в барабан, глядя на темную фигурку впереди. В руках ее коса. Лезвие, свистя, описывает широкие дуги. Мертвяки падают один за другим.
Клубы дыма заволакивают улицу, я целю вперед из револьверов. Ничего не разобрать.
На губах чувствую невыносимый жар. След Ее поцелуя…
Оглядываюсь — со стороны, которой заняты Соболь с Лещом, пребывают новые шеренги мертвяков.
С моей стороны по-прежнему ничего не разобрать.
Улица запружена телами.
Очередь из «максима» подчистую выкашивает подступающий ряд.
— Патроны на исходе, — Соболь стирает со лба пот, я ловлю его сумасшедший взгляд.
Окутанные дымом мертвяки, рыча и подвывая, подступают к нам. Мы с Лещом стреляем из наганов. Соболь прицельно бьет из винтовки.
Из-за спин подступающих мертвяков раздается новый, резкий звук — пронзительный мотив кавалерийского горна.
— Пе-е-ервая линия… — сипло кричат во тьме. — Сабли во-он! В галоп… марш!
Разрывая густую пелену дыма, нам навстречу несутся черные всадники, пригнувшись к гривам коней, выставив вперед клинки.
Подступающих к нам мертвяков сметает стремительным шквалом, полным ржания коней, лязга сабель и треска выстрелов…
Напротив нашей позиции, горяча угольно-черного, с бешеными алыми глазами жеребца — знаменитого Цианида, гарцует бледный всадник в темном мундире вроде гусарского, с серебряными шнурами и меховой опушкой.
К нему с двух сторон подступаются мертвяки, раздается свист, узкое лезвие дайто рассекает воздух, головы летят, вращаясь, роняя в огонь темные брызги.
Всадник спрыгивает с коня, ударом ноги отбрасывает обезглавленное тело, продолжающее идти по инерции.
Коротко салютует нам клинком:
— Приветствую, господа!
— Господин Эребус, — я подношу устало подрагивающую, окровавленную руку к кубанке. — Здравия желаю!
Со стороны села доносится грохот рушащихся зданий, шипение пожара, крики и дикие вопли, частый треск выстрелов.
Он продолжает выводить на флейте чистую, виртуозную мелодию.
Губы мои горят от поцелуя — я ведь даже не знаю имени — Коломбины?
Может быть, у меня что-то получится.
Во всяком случае, терять мне нечего. Ведь с этими, костлявыми, выползающими из-под замшелых крестов мне навстречу, у меня есть кое-что общее.
— Эй, пугало!
Арлекин отрывает флейту от бледных губ, поворачивает голову.
Глаза его, в просвете скрывающего лицо тряпья, блестят искренним удивлением.
— Дама просила передать, что устала!
Шашка со свистом рассекает воздух, соломенная шляпа и ее содержимое, крутясь волчком, летят к кладбищенской ограде. Навстречу уже тянутся жадные костлявые лапы.
Я бегу обратно, к центру села, мертвяки неспешно преследуют меня, тоскливо вопя вслед.
На пустыре доедают чье-то тело. Кажется, Ратке.
По улице приходится двигаться медленнее, увязая в грязи, замотав лицо башлыком от ядовитого дыма, летящего отовсюду вместе с длинными языками пламени от горящих изб.
Навстречу выбегает Соболь. На нем разорванная рубаха, лицо укрыто платком, в одной руке сабля, в другой — эскадронный штандарт.
— Ну, кто еще?! — орет бегущий следом Лещ. — Выходи на меня!
Он стреляет из наганов с двух рук, по преследующим меня умертвиям. Рукав его черкески горит, он не замечает, яростно скаля клыки. В змеиных глазах пляшут блики пожарища.
— Змей, как раз тебя ищем! Присоединяйся к вечеринке!
— А где Марафет? Где остальные?!
Лещ в ответ только машет револьвером.
— Флейта больше не играет, слышал? — спрашивает Соболь.
— Сложно музицировать без головы, — киваю я.
— Отлично! Нам бы еще пулемет!
С обоих концов улицы, сквозь клубы дыма, на нас идут медленные, неповоротливые тела. Утробно ворчат, скаля голые десны, поводят обожженными лапами.
Перепрыгивая через тела, уклоняясь от падающих горящих балок, бежим к позиции у колодца.
Здесь при помощи мешков и бревен, собранных по всему селу, накануне было устроено подобие бруствера. На него водружен «максим» на колесном станке.
Часового нет на месте, из глубин колодца доносится завывание и яростный рык.
Соболь втыкает древко штандарта в грязь, усаживается за пулемет.
Улицу оглашает развеселое трескливое «тра-та-та». Подступающих к нам мертвяков срезает пулями, складывает пополам, разбрасывая окрест ошметки и брызги, они спотыкаются, валятся на спину. Лещ подает пулеметную ленту. Я прикрываю тылы, бью из наганов с двух рук по наступающим с противоположного конца улицы.
Впереди, в разрывах дыма, я вижу черный женский силуэт. Женщина в безразмерном балахоне, с рассыпанными по плечам светлыми волосами.
Возможно, это грезится мне в горячке боя.
Фигурка впереди идет среди толпы мертвяков, делает смутное движение, разводя складки плаща. Огненные блики отражаются от изогнутого лезвия.
Скалясь, рыча, тараща бельма, умертвия тянут ей навстречу жадные лапы.
Я снимаю выстрелами в голову одного, следом второго. В третьего не попадаю. Поспешно заправляю патроны в барабан, глядя на темную фигурку впереди. В руках ее коса. Лезвие, свистя, описывает широкие дуги. Мертвяки падают один за другим.
Клубы дыма заволакивают улицу, я целю вперед из револьверов. Ничего не разобрать.
На губах чувствую невыносимый жар. След Ее поцелуя…
Оглядываюсь — со стороны, которой заняты Соболь с Лещом, пребывают новые шеренги мертвяков.
С моей стороны по-прежнему ничего не разобрать.
Улица запружена телами.
Очередь из «максима» подчистую выкашивает подступающий ряд.
— Патроны на исходе, — Соболь стирает со лба пот, я ловлю его сумасшедший взгляд.
Окутанные дымом мертвяки, рыча и подвывая, подступают к нам. Мы с Лещом стреляем из наганов. Соболь прицельно бьет из винтовки.
Из-за спин подступающих мертвяков раздается новый, резкий звук — пронзительный мотив кавалерийского горна.
— Пе-е-ервая линия… — сипло кричат во тьме. — Сабли во-он! В галоп… марш!
Разрывая густую пелену дыма, нам навстречу несутся черные всадники, пригнувшись к гривам коней, выставив вперед клинки.
Подступающих к нам мертвяков сметает стремительным шквалом, полным ржания коней, лязга сабель и треска выстрелов…
Напротив нашей позиции, горяча угольно-черного, с бешеными алыми глазами жеребца — знаменитого Цианида, гарцует бледный всадник в темном мундире вроде гусарского, с серебряными шнурами и меховой опушкой.
К нему с двух сторон подступаются мертвяки, раздается свист, узкое лезвие дайто рассекает воздух, головы летят, вращаясь, роняя в огонь темные брызги.
Всадник спрыгивает с коня, ударом ноги отбрасывает обезглавленное тело, продолжающее идти по инерции.
Коротко салютует нам клинком:
— Приветствую, господа!
— Господин Эребус, — я подношу устало подрагивающую, окровавленную руку к кубанке. — Здравия желаю!
Со стороны села доносится грохот рушащихся зданий, шипение пожара, крики и дикие вопли, частый треск выстрелов.
Страница 7 из 9
