Огромный черный жук влетел в окно и приземлился на белоснежный халатик молоденькой медсестры Анюты. Аккурат на грудь. Она сидела за столом, вся освещенная утренним солнцем, и перебирала очень старые истории болезней.
31 мин, 36 сек 11917
— Аня, вы знаете, у моей матушки есть чудодейственная мазь. Она сама ее делает, из каких-то трав, я особо не вникал. Она довольно быстро заживляет раны. Я вам ее обещаю раздобыть, хорошо? Только больше не плачьте. А теперь давайте я отвезу вас домой, и дам вам отдых на пару дней. Ну, пойдемте.
Всю дорогу в машине она молчала. И уже у самого ее дома почти шепотом произнесла:
— А вы знаете, Аркадий Львович, а ведь он не псих, этот Репин… — Не псих? А кто же?
— Он, перед тем, как напасть на меня, кое-что сказал. Только не пойму, откуда он это знает.
— А именно?
— «Не ходи больше в архив, не копай мне яму, а то и тебе, и ему не поздоровится!». Ну скажите, ведь он не мог знать об этом, ведь правда? Тогда откуда же… Аркадий Львович остановил машину, сердце у него забилось сильнее.
— Представьте себе, что это просто совпадение, набор слов, не более. И успокойтесь.
Он проводил ее до самой квартиры и пожелал спокойно ночи. И после того, как захлопнулась дверь, медленно, в раздумье, вышел из подъезда, и потом еще долго сидел в машине. Он практически не спал две ночи, но это ерунда. В мысли его смутно закрадывалось что-то нехорошее, предчувствие чего-то неотвратимого, неизбежного. Все смешалось в одном котле: этот дурной сон, и инцидент с Аней, слова Петра Репина, и… Интуиция выдала ему слова, тисненные черным на чистом белом листе: «Виноваты эти архивные бумаги». Которые он разворошил, как средневековую заразу. Перед глазами встало название его диссертации: «Одержимость». Все это, конечно, смешно и не смешно. Мне тридцать пять лет, я почти доктор наук, двадцать первый век, черт побери… Он дал по газам и поехал домой.
Старый профессор, его отец, не спал — в его кабинете горел свет. И как только Аркадий Львович стукнул дверью, тот вышел ему навстречу.
— Что происходит, сынок?— взволнованно спросил он.
— Проблемы на работе? Может, нужно помочь, проконсультировать — ты обращайся, я с превеликим удовольствием.
— Да нет, папа, все хорошо, я сам. Ложись спать, доброй ночи.
Весь остаток ночи он не спал. С детства он было материалистом, с роду не верил ни в какую бесовщину. Он лежал в почти темной комнате; было лето, деревья за окном почти закрывали полную луну. Изредка ветер, качая ветки, приоткрывал ее, как большой зоркий глаз. И тогда она словно обшаривала комнату, в поисках чего-то тайного. Все это стало раздражать доктора, он не мог заснуть. Вот очередной порыв ветра приоткрыл луну. Она осветила стол со стопкой злополучных бумаг, и доктору показалось, что уголки листов задвигались, хотя форточка была закрыта, и сквозняков в доме не было. Заныло на душе. Не то, чтобы страшно, но вроде как тебя выбили из колеи, и ты играешь по чужим правилам. Он лежал, глядя на кипу бумаг, бумаг, где описана чужая жизнь, дремучая, как ночная чаща, где реальность отсутствует напрочь, где свои ночь и день, звуки и запахи, видения и… Уже погружаясь в дрему, он увидел, что на него смотрит лицо Репина. Словно фотография, приставленная к стопке бумаг на столе. Она оживает и говорит, злорадно так, ядовито-угрожающе:
— Зачем же ты жука раздавил, доктор? Вот тебе за это, получай!
И на столе вдруг загорелась вся бумага, и говорящая фотография вместе с нею. От огня она съеживалась и искажалась, до ужаса уродуя изображение. Рожа смеялась из огня, гримасничала, угрожала всяческими кознями. В ужасе доктор не мог пошевельнуться, наконец, пересилив себя, он подскочил к столу, задрал край скатерти, чтобы погасить пламя, и тут понял, что никакого огня нет. И фотографии никакой нет. И все это ему только кажется.
Тупо глядя на стол, он приходил в себя. Тут что-то с силой ударило по оконному стеклу. Вздрогнув, он обернулся. Это усилившийся ветер трепал верхушку бедного дерева и стучал ветками в окно несчастного доктора. Погодя явно портилась — луны уже не было видно, толстые тучи закрыли ее. Что это было? Что? Доктор и сам начинал сходить с ума.
Всю дорогу в машине она молчала. И уже у самого ее дома почти шепотом произнесла:
— А вы знаете, Аркадий Львович, а ведь он не псих, этот Репин… — Не псих? А кто же?
— Он, перед тем, как напасть на меня, кое-что сказал. Только не пойму, откуда он это знает.
— А именно?
— «Не ходи больше в архив, не копай мне яму, а то и тебе, и ему не поздоровится!». Ну скажите, ведь он не мог знать об этом, ведь правда? Тогда откуда же… Аркадий Львович остановил машину, сердце у него забилось сильнее.
— Представьте себе, что это просто совпадение, набор слов, не более. И успокойтесь.
Он проводил ее до самой квартиры и пожелал спокойно ночи. И после того, как захлопнулась дверь, медленно, в раздумье, вышел из подъезда, и потом еще долго сидел в машине. Он практически не спал две ночи, но это ерунда. В мысли его смутно закрадывалось что-то нехорошее, предчувствие чего-то неотвратимого, неизбежного. Все смешалось в одном котле: этот дурной сон, и инцидент с Аней, слова Петра Репина, и… Интуиция выдала ему слова, тисненные черным на чистом белом листе: «Виноваты эти архивные бумаги». Которые он разворошил, как средневековую заразу. Перед глазами встало название его диссертации: «Одержимость». Все это, конечно, смешно и не смешно. Мне тридцать пять лет, я почти доктор наук, двадцать первый век, черт побери… Он дал по газам и поехал домой.
Старый профессор, его отец, не спал — в его кабинете горел свет. И как только Аркадий Львович стукнул дверью, тот вышел ему навстречу.
— Что происходит, сынок?— взволнованно спросил он.
— Проблемы на работе? Может, нужно помочь, проконсультировать — ты обращайся, я с превеликим удовольствием.
— Да нет, папа, все хорошо, я сам. Ложись спать, доброй ночи.
Весь остаток ночи он не спал. С детства он было материалистом, с роду не верил ни в какую бесовщину. Он лежал в почти темной комнате; было лето, деревья за окном почти закрывали полную луну. Изредка ветер, качая ветки, приоткрывал ее, как большой зоркий глаз. И тогда она словно обшаривала комнату, в поисках чего-то тайного. Все это стало раздражать доктора, он не мог заснуть. Вот очередной порыв ветра приоткрыл луну. Она осветила стол со стопкой злополучных бумаг, и доктору показалось, что уголки листов задвигались, хотя форточка была закрыта, и сквозняков в доме не было. Заныло на душе. Не то, чтобы страшно, но вроде как тебя выбили из колеи, и ты играешь по чужим правилам. Он лежал, глядя на кипу бумаг, бумаг, где описана чужая жизнь, дремучая, как ночная чаща, где реальность отсутствует напрочь, где свои ночь и день, звуки и запахи, видения и… Уже погружаясь в дрему, он увидел, что на него смотрит лицо Репина. Словно фотография, приставленная к стопке бумаг на столе. Она оживает и говорит, злорадно так, ядовито-угрожающе:
— Зачем же ты жука раздавил, доктор? Вот тебе за это, получай!
И на столе вдруг загорелась вся бумага, и говорящая фотография вместе с нею. От огня она съеживалась и искажалась, до ужаса уродуя изображение. Рожа смеялась из огня, гримасничала, угрожала всяческими кознями. В ужасе доктор не мог пошевельнуться, наконец, пересилив себя, он подскочил к столу, задрал край скатерти, чтобы погасить пламя, и тут понял, что никакого огня нет. И фотографии никакой нет. И все это ему только кажется.
Тупо глядя на стол, он приходил в себя. Тут что-то с силой ударило по оконному стеклу. Вздрогнув, он обернулся. Это усилившийся ветер трепал верхушку бедного дерева и стучал ветками в окно несчастного доктора. Погодя явно портилась — луны уже не было видно, толстые тучи закрыли ее. Что это было? Что? Доктор и сам начинал сходить с ума.
Страница 3 из 9
