— Добрый день. Я, Кольцов Михаил, адвокат подсудимой Лавровой, назначен для ведения её дела за номером 17/66.
Добавить в моё избранное
17 мин, 20 сек 12695
Муж запер меня в спальне, не позволяя входить ко мне никому кроме него. Туберкулёз в то время был практически неизлечимой болезнью. Мою скорую кончину видел и муж.
В январе 1913 я попрощалась с жизнью, силы совсем покинули меня, без помощи мужа я не могла даже встать с кровати. Тогда-то мой супруг и раскрыл все свои карты.
В своём долгом путешествии он открыл истину, которая для многих людей закрыта и по сей день. Он говорил, что открыл древнее знание вечной жизни и хотел его использовать, но к тому времени Миша был ещё не готов. Я до сих пор помню его взгляд, он смотрел на меня своими серыми глазами и говорил: «Какой толк в вечности, душенька, если я там буду один?».
Время поджимало, и мне оставалось жить считанные дни. Я до сих пор помню ночь на 14 января 1913 года. Супруг отправил детей к моей матери, всех домашних выгнал из дома с наказом день не появляться ни под каким условием. Полтора часа он чертил линии и символы на полу моей комнаты, всюду были развешаны травы. Я до сих пор помню этот противный запах. Миша запер створки окон, плотно закрыл шторы и начал обряд.
Сначала он длинным ножом порезал свою ладонь и пролил несколько капель крови на пол. Он бормотал что-то себе под нос. Внезапно дикая и острая боль буквально проткнула меня насквозь. Мне казалось, что нечто рвёт меня изнутри. В тот момент я помню, что больше всего на свете желала вздохнуть. Хотя бы ещё один раз. До той поры я никогда не задумывалась о том, что когда-либо буду мечтать об одном лишь вздохе.
Мои руки вывернуло, я услышала хруст собственных костей. Ноги дрожали, рот был открыт, словно я пыталась что-то громко кричать, но не было слышно ни единого звука.
Миша подошёл к кровати, где я извивалась от боли. Он посмотрел мне прямо в глаза, взял мою руку и, не моргнув и глазом, провёл острым ножом по моей ладони. Я помню, что никакой боли не почувствовала, хотя видела, как кровь тонкой струйкой сочилась из моей руки.
Муж прислонил свою кровоточащую руку к моей ране. Я уже потеряла счёт времени и чувствовала как, задыхаясь, начинаю терять сознание. В этот момент мои губы почувствовали солоноватую жидкость, и глубокий вдох пронзил мои лёгкие. Все мои мышцы мгновенно напряглись и резко расслабились. Ещё один вдох, и такой долгожданный воздух начал растекаться по моему телу.
Я открыла глаза. Мой муж, скрючившись, стоял у кровати. Его руки были в крови, в них он сжимал ту самую книгу, которую несколько лет назад я принесла ему в тюрьму. Он поднял глаза на меня и улыбнулся: «Всё закончилось, душенька. Отдыхай». Я провела ладонью по губам, боль всё ещё отдавалась в суставах, но это было ничто по сравнению с тем, что я испытала всего несколько минут назад. На моих губах была кровь, и почему-то я поняла, что это была кровь моего мужа.
После той ужасной ночи я спала целыми сутками, лишь на короткое время выходя из своей спальни на воздух. Мне становилось лучше, а вот моему супругу становилось всё хуже и хуже.
Через год грянула война. Миша очень сильно хотел участвовать в ней, но из-за его политических взглядов его не пускали на фронт. Но, как Вы наверное уже поняли, мой супруг был весьма настойчивым человеком. 1 ноября 1914 года, в день перед отъездом на фронт, он сказал мне, что ему уже не спастись, что всё что он мог — отдал мне. Я помню этот взгляд, он смотрел мне прямо в душу, и последнее, что я услышала от него, было: «Только от тебя, душенька, зависит, увидимся мы ещё или нет. Просто помни, что вечность для одного — это пустота». Тогда я ещё не понимала смысла этих слов, да и, честно говоря, мне это было не нужно.
Единственное письмо, которое я получила с фронта, было от Нины, нашей старшенькой дочери. В то время она была сестрой милосердия на западном фронте. Он сказала, что 21 января 1915 Миша поднял свою роту в атаку в ночном бою у местечка Воля Шидловска рядом с Варшавой, где и погиб. Тело Нине помогли доставить в Россию. Мы похоронили моего мужа неподалеку от своего родового имения.
С тех пор жизнь навсегда изменилась для меня. Жить в старом доме у меня не было возможности. После революции 1917 я поселилась в Ленинграде на набережной канала Грибоедова в квартире, которая принадлежала моему брату Владимиру.
За тридцатые годы мне пришлось пережить многое — сначала от токсического шока умерла Леночка, затем моего сына и старшую дочь арестовали большевики. Летом 1941 года, когда Германия объявила войну, мне пришлось уехать к моей внучке Ирине в Вологодскую область, она там работала учительницей.
Я никому и никогда не говорила, что к своим 76 годам чувствовала себя на двадцать лет. Мои дети и внуки никогда мне не верили и считали полоумной старухой. Именно тогда, когда я оказалась у своей внучки, я поняла, что с этой жизнью мне пора заканчивать, я слишком много вытерпела в своей жизни. 25 января 1942 года я умерла.
— Пп… простите что?
— В смысле?
В январе 1913 я попрощалась с жизнью, силы совсем покинули меня, без помощи мужа я не могла даже встать с кровати. Тогда-то мой супруг и раскрыл все свои карты.
В своём долгом путешествии он открыл истину, которая для многих людей закрыта и по сей день. Он говорил, что открыл древнее знание вечной жизни и хотел его использовать, но к тому времени Миша был ещё не готов. Я до сих пор помню его взгляд, он смотрел на меня своими серыми глазами и говорил: «Какой толк в вечности, душенька, если я там буду один?».
Время поджимало, и мне оставалось жить считанные дни. Я до сих пор помню ночь на 14 января 1913 года. Супруг отправил детей к моей матери, всех домашних выгнал из дома с наказом день не появляться ни под каким условием. Полтора часа он чертил линии и символы на полу моей комнаты, всюду были развешаны травы. Я до сих пор помню этот противный запах. Миша запер створки окон, плотно закрыл шторы и начал обряд.
Сначала он длинным ножом порезал свою ладонь и пролил несколько капель крови на пол. Он бормотал что-то себе под нос. Внезапно дикая и острая боль буквально проткнула меня насквозь. Мне казалось, что нечто рвёт меня изнутри. В тот момент я помню, что больше всего на свете желала вздохнуть. Хотя бы ещё один раз. До той поры я никогда не задумывалась о том, что когда-либо буду мечтать об одном лишь вздохе.
Мои руки вывернуло, я услышала хруст собственных костей. Ноги дрожали, рот был открыт, словно я пыталась что-то громко кричать, но не было слышно ни единого звука.
Миша подошёл к кровати, где я извивалась от боли. Он посмотрел мне прямо в глаза, взял мою руку и, не моргнув и глазом, провёл острым ножом по моей ладони. Я помню, что никакой боли не почувствовала, хотя видела, как кровь тонкой струйкой сочилась из моей руки.
Муж прислонил свою кровоточащую руку к моей ране. Я уже потеряла счёт времени и чувствовала как, задыхаясь, начинаю терять сознание. В этот момент мои губы почувствовали солоноватую жидкость, и глубокий вдох пронзил мои лёгкие. Все мои мышцы мгновенно напряглись и резко расслабились. Ещё один вдох, и такой долгожданный воздух начал растекаться по моему телу.
Я открыла глаза. Мой муж, скрючившись, стоял у кровати. Его руки были в крови, в них он сжимал ту самую книгу, которую несколько лет назад я принесла ему в тюрьму. Он поднял глаза на меня и улыбнулся: «Всё закончилось, душенька. Отдыхай». Я провела ладонью по губам, боль всё ещё отдавалась в суставах, но это было ничто по сравнению с тем, что я испытала всего несколько минут назад. На моих губах была кровь, и почему-то я поняла, что это была кровь моего мужа.
После той ужасной ночи я спала целыми сутками, лишь на короткое время выходя из своей спальни на воздух. Мне становилось лучше, а вот моему супругу становилось всё хуже и хуже.
Через год грянула война. Миша очень сильно хотел участвовать в ней, но из-за его политических взглядов его не пускали на фронт. Но, как Вы наверное уже поняли, мой супруг был весьма настойчивым человеком. 1 ноября 1914 года, в день перед отъездом на фронт, он сказал мне, что ему уже не спастись, что всё что он мог — отдал мне. Я помню этот взгляд, он смотрел мне прямо в душу, и последнее, что я услышала от него, было: «Только от тебя, душенька, зависит, увидимся мы ещё или нет. Просто помни, что вечность для одного — это пустота». Тогда я ещё не понимала смысла этих слов, да и, честно говоря, мне это было не нужно.
Единственное письмо, которое я получила с фронта, было от Нины, нашей старшенькой дочери. В то время она была сестрой милосердия на западном фронте. Он сказала, что 21 января 1915 Миша поднял свою роту в атаку в ночном бою у местечка Воля Шидловска рядом с Варшавой, где и погиб. Тело Нине помогли доставить в Россию. Мы похоронили моего мужа неподалеку от своего родового имения.
С тех пор жизнь навсегда изменилась для меня. Жить в старом доме у меня не было возможности. После революции 1917 я поселилась в Ленинграде на набережной канала Грибоедова в квартире, которая принадлежала моему брату Владимиру.
За тридцатые годы мне пришлось пережить многое — сначала от токсического шока умерла Леночка, затем моего сына и старшую дочь арестовали большевики. Летом 1941 года, когда Германия объявила войну, мне пришлось уехать к моей внучке Ирине в Вологодскую область, она там работала учительницей.
Я никому и никогда не говорила, что к своим 76 годам чувствовала себя на двадцать лет. Мои дети и внуки никогда мне не верили и считали полоумной старухой. Именно тогда, когда я оказалась у своей внучки, я поняла, что с этой жизнью мне пора заканчивать, я слишком много вытерпела в своей жизни. 25 января 1942 года я умерла.
— Пп… простите что?
— В смысле?
Страница 3 из 5
