— Добрый день. Я, Кольцов Михаил, адвокат подсудимой Лавровой, назначен для ведения её дела за номером 17/66.
Добавить в моё избранное
17 мин, 20 сек 12694
Но я лучше работы лишусь, чем открою эту камеру. Понял?
Не дождавшись ответа, полицейский зашагал в обратном от камеры направлении, послышался скрежет металлической двери, громкий хлопок, и в коридоре наступила тишина.
Недолго постояв, адвокат решительно направился к камере Лавровой. Он сел на стул, достал из портфеля широкий блокнот для записей и посмотрел сквозь решётку камеры.
Мария Петровна сидела на нарах, поджав ноги, спиной она облокотилась на стену, руки были скрещены за головой. Она медленно повернула голову в сторону Кольцова.
— Ты здесь, чтобы защитить меня, душа моя?
От такого обращения Михаил поперхнулся собственным вдохом.
— Эээ, да, Мария Петровна. Я Ваш новый адвокат. Нам необходимо продумать Вашу заключительную речь в суде…
— По-моему, тут и так всё понятно, — Лаврова прервала адвоката, — даже эти остолопы полицейские понимают, что меня посадят.
— Я так не думаю. Я читал материалы дела, обращался к протоколу судебных заседаний. Вы сможете избежать наказания, если будете настаивать на том, что Ваш муж был сумасшедшим. Нам необходимо доказать в суде, что он был склонен к суициду и, более того, был угрозой Вашей жизни. Тогда перед присяжными Вы предстанете как жертва, а не как убийца. Но для того, чтобы защитить Вас, мне нужно знать, как всё было на самом деле.
— Душа моя, что я должна тебе рассказать?
— Ээээ… всё. Расскажите мне всё с самого начала.
— Хорошо. Я расскажу тебе всё, душа моя.
Мария взяла в рот сигарету, достала спички. Выпустив дым через нос, она промолвила:
— Мой муж никогда не одобрял моей пагубной привычки. Порой даже наказывал за это.
— Отлично, продолжайте. Он Вас бил? Есть ли свидетели этого?
— Что Вы! Миша никогда не поднимал на меня руку. Он просто смотрел на меня таким укоряющим взглядом, как на маленького ребёнка. Он всегда так ко мне относился, несмотря на то, что я была старше его на три года. Если я вела себя не должным образом, ему стоило только посмотреть на меня. Знаете, у Вас точно такой же взгляд, как у него.
Мария затянулась ещё раз.
— Стоп, стоп! Погодите. Вы сказали — Миша? Но Вашего мужа звали Аркадий, а в Ваших документах нет никакого упоминания о том, что Вы были замужем дважды. Более того, Вы были старше Лаврова на четыре года.
Мария улыбнулась. Стряхнув пепел, она продолжила.
— Я родилась 10 ноября 1865 в Санкт-Петербурге. Мой отец был действительным статским советником и служил контроллером департамента таможенных сборов. Моя мать происходила из старинного дворянского рода, в числе её предков было много талантливых морских офицеров. С Мишей мы поженились в 1891 году. Затем у нас родилось четверо прекрасных детей: Ниночка, наша старшенькая, Миша, наш единственный сын, и погодки Тамара и Леночка.
Не скажу, что жизнь у нас была простая. Мой муж был дворянином, выпускником военной академии. Тогда было честью служить в армии, не то что сейчас.
Миша всегда был свободолюбив. Он многое хотел поменять. За это его и уволили со службы. Времена тогда такие были: стоило тебе написать что-нибудь в либеральном духе, и на политической карьере можно было поставить крест. Тогда-то он и познакомился с… познакомился со своими друзьями, — сигарета была докурена. Мария достала ещё одну, закурила и продолжила:
— Они говорили, что власть в стране несправедлива к народу и что это нужно менять. В 1901 он оставил меня с детьми и уехал во Францию. По крайней мере, так он мне сказал. Вернулся он только через год. Я совсем его не узнала. Он так сильно изменился. От прежнего Миши не осталось и следа. Из своего путешествия мой муж принёс целые стопки книг, складировал их у себя в кабинете и запирался там часами. Одному Богу…
— Лаврова ухмыльнулась, — или не совсем… Богу ведомо, что он там делал.
В доме все чаще стали появляться его друзья. Они устраивали свои собрания, но меня туда никогда не пускали.
После первой революции мой муж вернул себе долгожданное влияние, он был избран членом Государственной Думы от Петербурга. Но этого ему показалось мало. Со своими дружками он агитировал народ на ещё одну революцию, распространял антицарскую литературу. После одной из речей в Саратове его посадили в тюрьму. Я надеялась, что пребывание в Крестах немного охладит его пыл и он будет проводить больше времени со мной и детьми, но я ошибалась. За все полгода заточения он позволил мне встретиться с ним всего один раз и то для того, чтобы передать какую-то книжку из тех, что хранились в его кабинете.
После выхода из тюрьмы он продолжил работу в кадетской партии, а позже стал секретарём комитета партийной фракции в Думе.
Наверное, я так никогда и не узнала бы о его… о… скажем так, о другой стороне его жизни, если бы не мой недуг. В 1912 у меня начался сильный кашель, я харкала кровью.
Не дождавшись ответа, полицейский зашагал в обратном от камеры направлении, послышался скрежет металлической двери, громкий хлопок, и в коридоре наступила тишина.
Недолго постояв, адвокат решительно направился к камере Лавровой. Он сел на стул, достал из портфеля широкий блокнот для записей и посмотрел сквозь решётку камеры.
Мария Петровна сидела на нарах, поджав ноги, спиной она облокотилась на стену, руки были скрещены за головой. Она медленно повернула голову в сторону Кольцова.
— Ты здесь, чтобы защитить меня, душа моя?
От такого обращения Михаил поперхнулся собственным вдохом.
— Эээ, да, Мария Петровна. Я Ваш новый адвокат. Нам необходимо продумать Вашу заключительную речь в суде…
— По-моему, тут и так всё понятно, — Лаврова прервала адвоката, — даже эти остолопы полицейские понимают, что меня посадят.
— Я так не думаю. Я читал материалы дела, обращался к протоколу судебных заседаний. Вы сможете избежать наказания, если будете настаивать на том, что Ваш муж был сумасшедшим. Нам необходимо доказать в суде, что он был склонен к суициду и, более того, был угрозой Вашей жизни. Тогда перед присяжными Вы предстанете как жертва, а не как убийца. Но для того, чтобы защитить Вас, мне нужно знать, как всё было на самом деле.
— Душа моя, что я должна тебе рассказать?
— Ээээ… всё. Расскажите мне всё с самого начала.
— Хорошо. Я расскажу тебе всё, душа моя.
Мария взяла в рот сигарету, достала спички. Выпустив дым через нос, она промолвила:
— Мой муж никогда не одобрял моей пагубной привычки. Порой даже наказывал за это.
— Отлично, продолжайте. Он Вас бил? Есть ли свидетели этого?
— Что Вы! Миша никогда не поднимал на меня руку. Он просто смотрел на меня таким укоряющим взглядом, как на маленького ребёнка. Он всегда так ко мне относился, несмотря на то, что я была старше его на три года. Если я вела себя не должным образом, ему стоило только посмотреть на меня. Знаете, у Вас точно такой же взгляд, как у него.
Мария затянулась ещё раз.
— Стоп, стоп! Погодите. Вы сказали — Миша? Но Вашего мужа звали Аркадий, а в Ваших документах нет никакого упоминания о том, что Вы были замужем дважды. Более того, Вы были старше Лаврова на четыре года.
Мария улыбнулась. Стряхнув пепел, она продолжила.
— Я родилась 10 ноября 1865 в Санкт-Петербурге. Мой отец был действительным статским советником и служил контроллером департамента таможенных сборов. Моя мать происходила из старинного дворянского рода, в числе её предков было много талантливых морских офицеров. С Мишей мы поженились в 1891 году. Затем у нас родилось четверо прекрасных детей: Ниночка, наша старшенькая, Миша, наш единственный сын, и погодки Тамара и Леночка.
Не скажу, что жизнь у нас была простая. Мой муж был дворянином, выпускником военной академии. Тогда было честью служить в армии, не то что сейчас.
Миша всегда был свободолюбив. Он многое хотел поменять. За это его и уволили со службы. Времена тогда такие были: стоило тебе написать что-нибудь в либеральном духе, и на политической карьере можно было поставить крест. Тогда-то он и познакомился с… познакомился со своими друзьями, — сигарета была докурена. Мария достала ещё одну, закурила и продолжила:
— Они говорили, что власть в стране несправедлива к народу и что это нужно менять. В 1901 он оставил меня с детьми и уехал во Францию. По крайней мере, так он мне сказал. Вернулся он только через год. Я совсем его не узнала. Он так сильно изменился. От прежнего Миши не осталось и следа. Из своего путешествия мой муж принёс целые стопки книг, складировал их у себя в кабинете и запирался там часами. Одному Богу…
— Лаврова ухмыльнулась, — или не совсем… Богу ведомо, что он там делал.
В доме все чаще стали появляться его друзья. Они устраивали свои собрания, но меня туда никогда не пускали.
После первой революции мой муж вернул себе долгожданное влияние, он был избран членом Государственной Думы от Петербурга. Но этого ему показалось мало. Со своими дружками он агитировал народ на ещё одну революцию, распространял антицарскую литературу. После одной из речей в Саратове его посадили в тюрьму. Я надеялась, что пребывание в Крестах немного охладит его пыл и он будет проводить больше времени со мной и детьми, но я ошибалась. За все полгода заточения он позволил мне встретиться с ним всего один раз и то для того, чтобы передать какую-то книжку из тех, что хранились в его кабинете.
После выхода из тюрьмы он продолжил работу в кадетской партии, а позже стал секретарём комитета партийной фракции в Думе.
Наверное, я так никогда и не узнала бы о его… о… скажем так, о другой стороне его жизни, если бы не мой недуг. В 1912 у меня начался сильный кашель, я харкала кровью.
Страница 2 из 5
