— Двадцать первое третьего месяца дома… двадцать первое… я видел… стекла, чтоб вас… дайте мне стекла! Вы не понимаете! Я знаю! Мой сын!… Марций! Стекла… дайте…
32 мин, 22 сек 4332
Не могу не спать — глаза слипаются, и ноги не держат. Не могу спать — он где-то рядом, но я не вижу. Кретин прислоняется к стене, и его нельзя обнаружить. Я ухожу в сад. Пойду вперед… Прощай, дневник.
Росин еще раз с горечью обернулся на проклятый дом. Коричневый глухой фасад угрожающе повис мрачным силуэтом на фоне серого неба. Михаил сунул руку в карман: ручки не было. «Спер, сволочь!», — прошептал он сквозь зубы и сделал нерешительный шаг в сторону дома, но передумал: ясно представилось, как за дверью прилип к стене и затаился Кретин, ухмыляясь жутким кривым ртом, пересекающим всю морду, и пялясь немигающими пустыми глазами в темноту. Если Михаил приоткроет дверь… Росина передернуло, и он шагнул в нарисованную ночь.
Прошло несколько часов путешествия, но ландшафт не менялся: колючие штрихи неприветливой жесткой травы, расцарапавшие его ноги в кровь, тянулись до самого горизонта. Одинокое еле заметное дерево над его прочерченной линией, служившее единственным ориентиром, медленно надвигалось бесформенным расплывчатым пятном, а под ним росла какая-то темная точка. У Михаила бешено забилось сердце: «Что, черт возьми, я подразумевал под этой точкой?». Он пытался вспомнить, о чем думал, ставя этот знак на горизонте. «Только бы ничего страшного. О, Господи… Только не страшное»…
Он шел вперед, не обращая внимания на порезы на ногах и думая только об одном. Загадочная точка начала принимать неясные очертания. «Чего? — лихорадочно крутилась карусель мыслей, — очертания чего?». Точка спряталась за расплывчатое дерево, поставив точку в споре об одушевленности предмета.
Росин остановился в панике. Он мог рисовать что угодно, в зависимости от настроения. Вспомнилась куча рисунков монстров, нарисованных им в моменты депрессий. «Только не монстры», — простонал он и опустился в растерянности на пенек, одиноко торчащий посреди моря штрихов, изображающих ощущение травы.
Раздавшийся неожиданно голос неведомого существа вызвал у Росина вздох облегчения и благодарственную молитву Господу. Существо было козлом, отпущенным художником гулять в неизведанном мире с наложенными на него Росиным личными страхами.
«Отлично, — усмехнулся Михаил, — теперь будет два козла!».
Отдохнув и посмеявшись над паническим ужасом перед безобидным нарисованным козлом, он продолжил свой путь, твердо решив идти до конца, что бы это ни значило. Но идти далеко не пришлось.
Кравшийся вслед за Росиным уродливый полукот в страхе замер и, прижав мышиные уши, залег в траву, с опаской наблюдая за вопящим на весь мир человеком, в отчаянии бьющимся в конец мира — твердую стену — предательски обманчиво расчерченную как кажущееся место встречи земли с небесами…
Прошло несколько серых дней в заштрихованном мире, прежде чем Михаил, проклиная двадцать второе января, побрел в сторону зловещего коричневого пятна на горизонте. Он попробует двигаться на восток до предела, и если, не дай Бог, предел есть — ему останется одно — вернуться в дом.
Марцинисты ночью развесили по всем стенам «иконы». Доктор Рисман был раздражен, войдя утром в отделение и обнаружив пациентов, стоящих по стойке смирно каждого перед своим рисунком. Тихий заунывный хор, раскачиваясь как на ветру, шепотом тянул: «Мааааааа-циииииии», и в этом звуке, вязко текущем по коридорам, было что-то зловещее. Если персоналу удавалось кого-нибудь «оторвать» от стены, то, как только санитары занимались другим пациентом, первый снова занимал свое место. Через пятнадцать минут борьбы Рисман плюнул на затею заставить психов отказаться от их идеи и закрылся в кабинете. Только четверо не медитировали перед«иконами»: два санитара, скрывающих принадлежность к организации, и Леший с Профессором.
Леший, проводящий какие-то непонятные манипуляции с выпрошенными у сестры хозяйки щипцами, боязливо озирался по сторонам. Профессор, делающий вид, что читает книгу, пристально наблюдал за Лешим.
Неожиданно Леший вскинул руку с щипцами вверх и вдруг начал крутиться по полу на коленях, шаря по линолеуму руками. Профессор видел неподдельный ужас и отчаяние в глазах старика. Наконец Леший поднял с пола какую-то крошку и заорал на все отделение так, что медитирующие испуганно захныкали.
— Двадцать первое третьего месяца дома… двадцать первое… я видел… стекла, чтоб вас… дайте мне стекла! Вы не понимаете! Я знаю! Мой сын!… Марций! Стекла… дайте…
Леший метался и бросался от одной стены к другой, лупя, что есть силы, левой ладонью по их крашенной в изнывающе белый цвет поверхности, несмотря на нестерпимое в руке жжение. Его лицо, покрытое толстым слоем блестящего пота, выражало ужас, мольбу и угрозу одновременно. В глазах сумасшедшего старика повисли беспокойные озера слез, готовые бурной волной перекатиться через веко и выплеснуться на загадочный, размером с ноготь, предмет, бережно сжимаемый тремя пальцами правой руки…
Профессор, заподозривший что-то для него важное, сделал останавливающий жест в сторону подбегающих санитаров:
— Я сам, не волнуйтесь… у меня получается с дедом… займитесь остальными.
Росин еще раз с горечью обернулся на проклятый дом. Коричневый глухой фасад угрожающе повис мрачным силуэтом на фоне серого неба. Михаил сунул руку в карман: ручки не было. «Спер, сволочь!», — прошептал он сквозь зубы и сделал нерешительный шаг в сторону дома, но передумал: ясно представилось, как за дверью прилип к стене и затаился Кретин, ухмыляясь жутким кривым ртом, пересекающим всю морду, и пялясь немигающими пустыми глазами в темноту. Если Михаил приоткроет дверь… Росина передернуло, и он шагнул в нарисованную ночь.
Прошло несколько часов путешествия, но ландшафт не менялся: колючие штрихи неприветливой жесткой травы, расцарапавшие его ноги в кровь, тянулись до самого горизонта. Одинокое еле заметное дерево над его прочерченной линией, служившее единственным ориентиром, медленно надвигалось бесформенным расплывчатым пятном, а под ним росла какая-то темная точка. У Михаила бешено забилось сердце: «Что, черт возьми, я подразумевал под этой точкой?». Он пытался вспомнить, о чем думал, ставя этот знак на горизонте. «Только бы ничего страшного. О, Господи… Только не страшное»…
Он шел вперед, не обращая внимания на порезы на ногах и думая только об одном. Загадочная точка начала принимать неясные очертания. «Чего? — лихорадочно крутилась карусель мыслей, — очертания чего?». Точка спряталась за расплывчатое дерево, поставив точку в споре об одушевленности предмета.
Росин остановился в панике. Он мог рисовать что угодно, в зависимости от настроения. Вспомнилась куча рисунков монстров, нарисованных им в моменты депрессий. «Только не монстры», — простонал он и опустился в растерянности на пенек, одиноко торчащий посреди моря штрихов, изображающих ощущение травы.
Раздавшийся неожиданно голос неведомого существа вызвал у Росина вздох облегчения и благодарственную молитву Господу. Существо было козлом, отпущенным художником гулять в неизведанном мире с наложенными на него Росиным личными страхами.
«Отлично, — усмехнулся Михаил, — теперь будет два козла!».
Отдохнув и посмеявшись над паническим ужасом перед безобидным нарисованным козлом, он продолжил свой путь, твердо решив идти до конца, что бы это ни значило. Но идти далеко не пришлось.
Кравшийся вслед за Росиным уродливый полукот в страхе замер и, прижав мышиные уши, залег в траву, с опаской наблюдая за вопящим на весь мир человеком, в отчаянии бьющимся в конец мира — твердую стену — предательски обманчиво расчерченную как кажущееся место встречи земли с небесами…
Прошло несколько серых дней в заштрихованном мире, прежде чем Михаил, проклиная двадцать второе января, побрел в сторону зловещего коричневого пятна на горизонте. Он попробует двигаться на восток до предела, и если, не дай Бог, предел есть — ему останется одно — вернуться в дом.
Марцинисты ночью развесили по всем стенам «иконы». Доктор Рисман был раздражен, войдя утром в отделение и обнаружив пациентов, стоящих по стойке смирно каждого перед своим рисунком. Тихий заунывный хор, раскачиваясь как на ветру, шепотом тянул: «Мааааааа-циииииии», и в этом звуке, вязко текущем по коридорам, было что-то зловещее. Если персоналу удавалось кого-нибудь «оторвать» от стены, то, как только санитары занимались другим пациентом, первый снова занимал свое место. Через пятнадцать минут борьбы Рисман плюнул на затею заставить психов отказаться от их идеи и закрылся в кабинете. Только четверо не медитировали перед«иконами»: два санитара, скрывающих принадлежность к организации, и Леший с Профессором.
Леший, проводящий какие-то непонятные манипуляции с выпрошенными у сестры хозяйки щипцами, боязливо озирался по сторонам. Профессор, делающий вид, что читает книгу, пристально наблюдал за Лешим.
Неожиданно Леший вскинул руку с щипцами вверх и вдруг начал крутиться по полу на коленях, шаря по линолеуму руками. Профессор видел неподдельный ужас и отчаяние в глазах старика. Наконец Леший поднял с пола какую-то крошку и заорал на все отделение так, что медитирующие испуганно захныкали.
— Двадцать первое третьего месяца дома… двадцать первое… я видел… стекла, чтоб вас… дайте мне стекла! Вы не понимаете! Я знаю! Мой сын!… Марций! Стекла… дайте…
Леший метался и бросался от одной стены к другой, лупя, что есть силы, левой ладонью по их крашенной в изнывающе белый цвет поверхности, несмотря на нестерпимое в руке жжение. Его лицо, покрытое толстым слоем блестящего пота, выражало ужас, мольбу и угрозу одновременно. В глазах сумасшедшего старика повисли беспокойные озера слез, готовые бурной волной перекатиться через веко и выплеснуться на загадочный, размером с ноготь, предмет, бережно сжимаемый тремя пальцами правой руки…
Профессор, заподозривший что-то для него важное, сделал останавливающий жест в сторону подбегающих санитаров:
— Я сам, не волнуйтесь… у меня получается с дедом… займитесь остальными.
Страница 7 из 9
