— Двадцать первое третьего месяца дома… двадцать первое… я видел… стекла, чтоб вас… дайте мне стекла! Вы не понимаете! Я знаю! Мой сын!… Марций! Стекла… дайте…
32 мин, 22 сек 4333
Санитар пожал плечами, показал второму, что все нормально, и они побежали успокаивать рыдающих в цепочке перед стенами больных.
Оставшись наедине со стариком, Савкин прикрыл дверь и показал деду замолчать. Старик, проникшись участием к своему горю, заметно успокоился:
— Скажи, чтобы мне дали стекла!
— Хорошо, Центурион, хорошо… Какие стекла?
— Увеличительные… Марций… мой солдат… мой мальчик, — дед опять заплакал, медленно раскрывая пересеченную в разных направлениях морщинами ладонь. — Двадцать первое третьего месяца дома… это последнее… Профессор…
Савкин, сдерживая дрожь невероятного возбуждения и затаив дыхание, наблюдал, как старые, обтянутые желтой кожей пальцы Лешего словно в замедленной съемке, раздвигаясь, приоткрывали сокровище, лежащее на сморщенной ладони… Профессор на выдохе издал загадочный звук, приклеившись взглядом на миниатюрный предмет.
— Сиди здесь и никого не впускай! Понял, дед? Или навредишь Марцию!
Леший быстро замотал головой в знак согласия и с непониманием посмотрел на Профессора.
— Я сейчас, — объяснил тот, закрывая дверь, — я за стеклами…
Савкин сработал как настоящий шпион: никто не вспомнил про приступ старика, и никому не пришло в голову узнать, чем они занимаются, отгородившись от остальных в палате.
Профессор держал на ладони сокровище и качал головой:
— Это невозможно… как ты это сделал?
Старик пожал плечами:
— Это лежало на окне… просто лежало, и я взял…
— На каком окне? — не отрывая взгляда от предмета, прошептал Андрей Леонидович.
— На том, — дед мотнул головой в сторону рисованного дома и, на всякий случай оглянувшись на дверь, вытащил из-под подушки на глазах ничего не понимающего Профессора красный цветок. — Сначала я взял мак…
Савкин открыл рот. Дед, не видящий в сложившейся ситуации ничего необычного, повторил:
— Сначала я взял мак.
— Как? — выдавил Профессор
— Просто протянул руку… А сегодня утром увидел Это… Его там не было раньше, это точно. Я думаю, Марций хотел, что бы я это взял…
Савкин не справлялся с потом, неожиданно покрывшим его лоб. Он догадывался, что это был за предмет, но боялся спугнуть мечту. Дед, видя, как на губах Профессора застыл вопрос, кивнул:
— Да, это его записи… я видел числа… я смог прочитать «двадцать первое третьего месяца дома. Важное. Последнее», остальное очень мелко и, — старик помедлил, — страшно!
Они сидели молча, глядя на маленький дневник, который никак не мог оказаться в этом мире. Никто не решался первым предложить начать.
Леший нарушил тишину:
— Я даю его тебе… мои глаза все равно ничего не увидят и со стеклами, и… я боюсь узнать что-нибудь плохое… а ты… ты прочитаешь и расскажешь мне. Ты же расскажешь мне? правда?
Профессор кивнул, все еще не веря в происходящее.
Старик бережно переложил записную книжку на ладонь Савкина.
— Умоляю, не потеряй… это и моя жизнь.
Савкин не помнил, как вышел на улицу и углубился в самый дальний уголок парка. Он крепко сжал лупу. Одно дело организовать в психушке секту, другое — поверить в то, что придумал. Андрей Леонидович долго слушал птиц, щебечущих весело над головой, не решаясь начать. Он боялся, что сошел с ума, что сейчас поймет это и не будет через два дня открывать ключом дверь своей квартиры, как сказал доктор Рисман, а останется здесь навсегда, как Леший…
Но он обещал старику…
Из дневника Михаила Росина
Четырнадцатое третьего Месяца Дома.
Ни на востоке, ни на севере и ни на юге мира НЕТ. Прячусь в доме. Плоскатики охотятся за мной. Кретин нарисовал остальных: он все-таки украл ручку. Вчера они подкинули ее мне обратно. Издеваются. Здесь чернил на пару слов.
Система саморазвивается. Они забыли, кто их создал. Они восстали. Как это обычно для созданных существ.
Я прячусь уже месяц. Где? Они рисуют! Они нарисовали тысячи дверей, но ни одну на выход. Мне удалось нарисовать одну и нарисовать ластик, сегодня я хотел убежать и стереть потом дверь с другой стороны, но только что увидел на моей двери красный отпечаток их поганых лап. Они обнаружили ее. Я не знаю, что они нарисовали за моей дверью, но чувствую — туда идти нельзя. Черт, ручка кончается…
У меня был план «последний». Я перемерил восточное окно. Я уже месяц голодаю. Мне кажется, кто-то поддерживал все это время мой организм, значит, я существую. Я заставил тело противиться подпитке. Я худею. Еще немного, и попробую протиснуться в окн…
Двадцать первое третьего Месяца Дома. Важное. Последнее.
Все, они нашли мой ластик и загоняют меня в какую-то комнату, стирая все остальное. Их жуткие перекошенные дебильные улыбки разрушают мой мозг… я больше не могу… еще продержаться два дня, и я смогу пролезть в окно. Придется сломать одну руку… я чуть широковат в плечах… но это такие мелочи… чернила кончаются… Наде…
Савкин опустил лупу. Он сидел неподвижно, и только мысли рождали из хаоса порядок, встраиваясь в коварный план. Савкин встал, проделал несколько дыхательных упражнений, успокаивая разбежавшееся сердце и, натянув на лицо стандартную улыбку, направился в столовую.
Оставшись наедине со стариком, Савкин прикрыл дверь и показал деду замолчать. Старик, проникшись участием к своему горю, заметно успокоился:
— Скажи, чтобы мне дали стекла!
— Хорошо, Центурион, хорошо… Какие стекла?
— Увеличительные… Марций… мой солдат… мой мальчик, — дед опять заплакал, медленно раскрывая пересеченную в разных направлениях морщинами ладонь. — Двадцать первое третьего месяца дома… это последнее… Профессор…
Савкин, сдерживая дрожь невероятного возбуждения и затаив дыхание, наблюдал, как старые, обтянутые желтой кожей пальцы Лешего словно в замедленной съемке, раздвигаясь, приоткрывали сокровище, лежащее на сморщенной ладони… Профессор на выдохе издал загадочный звук, приклеившись взглядом на миниатюрный предмет.
— Сиди здесь и никого не впускай! Понял, дед? Или навредишь Марцию!
Леший быстро замотал головой в знак согласия и с непониманием посмотрел на Профессора.
— Я сейчас, — объяснил тот, закрывая дверь, — я за стеклами…
Савкин сработал как настоящий шпион: никто не вспомнил про приступ старика, и никому не пришло в голову узнать, чем они занимаются, отгородившись от остальных в палате.
Профессор держал на ладони сокровище и качал головой:
— Это невозможно… как ты это сделал?
Старик пожал плечами:
— Это лежало на окне… просто лежало, и я взял…
— На каком окне? — не отрывая взгляда от предмета, прошептал Андрей Леонидович.
— На том, — дед мотнул головой в сторону рисованного дома и, на всякий случай оглянувшись на дверь, вытащил из-под подушки на глазах ничего не понимающего Профессора красный цветок. — Сначала я взял мак…
Савкин открыл рот. Дед, не видящий в сложившейся ситуации ничего необычного, повторил:
— Сначала я взял мак.
— Как? — выдавил Профессор
— Просто протянул руку… А сегодня утром увидел Это… Его там не было раньше, это точно. Я думаю, Марций хотел, что бы я это взял…
Савкин не справлялся с потом, неожиданно покрывшим его лоб. Он догадывался, что это был за предмет, но боялся спугнуть мечту. Дед, видя, как на губах Профессора застыл вопрос, кивнул:
— Да, это его записи… я видел числа… я смог прочитать «двадцать первое третьего месяца дома. Важное. Последнее», остальное очень мелко и, — старик помедлил, — страшно!
Они сидели молча, глядя на маленький дневник, который никак не мог оказаться в этом мире. Никто не решался первым предложить начать.
Леший нарушил тишину:
— Я даю его тебе… мои глаза все равно ничего не увидят и со стеклами, и… я боюсь узнать что-нибудь плохое… а ты… ты прочитаешь и расскажешь мне. Ты же расскажешь мне? правда?
Профессор кивнул, все еще не веря в происходящее.
Старик бережно переложил записную книжку на ладонь Савкина.
— Умоляю, не потеряй… это и моя жизнь.
Савкин не помнил, как вышел на улицу и углубился в самый дальний уголок парка. Он крепко сжал лупу. Одно дело организовать в психушке секту, другое — поверить в то, что придумал. Андрей Леонидович долго слушал птиц, щебечущих весело над головой, не решаясь начать. Он боялся, что сошел с ума, что сейчас поймет это и не будет через два дня открывать ключом дверь своей квартиры, как сказал доктор Рисман, а останется здесь навсегда, как Леший…
Но он обещал старику…
Из дневника Михаила Росина
Четырнадцатое третьего Месяца Дома.
Ни на востоке, ни на севере и ни на юге мира НЕТ. Прячусь в доме. Плоскатики охотятся за мной. Кретин нарисовал остальных: он все-таки украл ручку. Вчера они подкинули ее мне обратно. Издеваются. Здесь чернил на пару слов.
Система саморазвивается. Они забыли, кто их создал. Они восстали. Как это обычно для созданных существ.
Я прячусь уже месяц. Где? Они рисуют! Они нарисовали тысячи дверей, но ни одну на выход. Мне удалось нарисовать одну и нарисовать ластик, сегодня я хотел убежать и стереть потом дверь с другой стороны, но только что увидел на моей двери красный отпечаток их поганых лап. Они обнаружили ее. Я не знаю, что они нарисовали за моей дверью, но чувствую — туда идти нельзя. Черт, ручка кончается…
У меня был план «последний». Я перемерил восточное окно. Я уже месяц голодаю. Мне кажется, кто-то поддерживал все это время мой организм, значит, я существую. Я заставил тело противиться подпитке. Я худею. Еще немного, и попробую протиснуться в окн…
Двадцать первое третьего Месяца Дома. Важное. Последнее.
Все, они нашли мой ластик и загоняют меня в какую-то комнату, стирая все остальное. Их жуткие перекошенные дебильные улыбки разрушают мой мозг… я больше не могу… еще продержаться два дня, и я смогу пролезть в окно. Придется сломать одну руку… я чуть широковат в плечах… но это такие мелочи… чернила кончаются… Наде…
Савкин опустил лупу. Он сидел неподвижно, и только мысли рождали из хаоса порядок, встраиваясь в коварный план. Савкин встал, проделал несколько дыхательных упражнений, успокаивая разбежавшееся сердце и, натянув на лицо стандартную улыбку, направился в столовую.
Страница 8 из 9
