Дьяволы не мечтают

— Точно не сделаю, — все же улыбку сдержать полностью у него не вышло. — Просто поговорю. Только расскажи мне, что сказать и кому.

— Скажи, что убьешь его в следующий раз, — сердито сказала Алисия. — И этот раз будет если он еще вообще хоть раз ко мне подойдет — или расскажет кому-нибудь… про вчера. И я не собираюсь рассказывать даже тебе, что там было! — добавила она с вызовом.

Он кивнул и опять улыбнулся. Что она физически не пострадала — он знал и сам, а душевные раны затянутся, да и не мастер он их лечить. Страшного, непоправимого, судя по всему, не случилось — а больше этот человек, кто бы он там ни был, не то что не подойдет к его дочери — даже в ее сторону не посмотрит: Долохов при желании умел объяснять чрезвычайно доходчиво.

А желание у него сейчас было. Хоть отбавляй.

— И ты не будешь никак пытаться узнать, что случилось, — подумав, добавила Алисия. Антонин вновь кивнул:

— Я не буду.

— Ладно, — помолчав, сказала она, так и продолжая разминать его руки. — Лучше?

— Да просто отлично, — широко улыбнулся он. — Хочешь завтракать?

— Хочу, — вздохнула она. — Только мамы нет.

— А зачем тебе для этого мама? — удивился он.

— Потому что она сделала бы что-то горячее, а я не умею, — покраснев, призналась она.

— Ты не умеешь готовить? — поразился он. — Как, совсем?

— А что, раз я женщина — то обязана? — тут же начала заводиться Алисия. Он хотел было ответить, что вообще-то да — но не стал, сказал вместо этого:

— Даже я умею. Правда, не так хорошо, конечно, как твоя мама.

— Ты умеешь готовить? — изумилась Алисия. — Что?

— Да много чего… пойдем, — он встал, разминая затекшую спину. — Я, конечно, не мама, и блинчики печь не умею — но яичницу с беконом пожарю. Будешь яичницу?

— Буду, — сказала она очень удивленно. — А где ты научился?

— Да не знаю, где, — искренне удивился в свою очередь Антонин. — Само как-то… я же почти всю жизнь жил один, а по ресторанам не находишься… по-моему, любой взрослый человек должен быть в состоянии себя прокормить. Во всех смыслах. Ты одевайся и приходи на кухню, — сказал он, выходя из её комнаты.

Она прибежала вниз почти сразу — и даже оделась прилично, видимо, специально для него: просто джинсы и майка, причём даже не обтягивающая.

— Хорошо выглядишь, — сказал он. — Ты какую яичницу любишь?

— А ты умеешь разную? — снова удивилась она. — Все равно… можешь их размешать, но не до конца? Чтобы все-таки не омлет получится, а…

— Я понял, — кивнул он. — Могу. Показать, как это делается?

— Покажи, — она подошла — и вдруг потерлась носом о его плечо. — Пап, — сказала она тихонько, — а давай сделаем вид, что мы только что встретились? Вчера.

— Давай, — он почувствовал, как замерло его сердце на миг — от счастья, но виду не подал — просто кивнул. — Я Антонин, можно Тони.

— Я Алисия, — улыбнулась она. — И никак иначе нельзя.

… Дело показалось совсем простым: найти мальчишку было легче легкого, а сделать правильное внушение — и того проще. Однако на следующий день Антонин получил принесенное вороном письмо от его отца, в весьма категоричном тоне приглашающего его «поговорить сегодня к восьми часам пополудни» в«поместье» — портключ в виде вычурной серебряной лошадки, не больше дюйма в длину прилагался.

Ну-ну…

Ровно в восемь Долохов, одетый нарочито небрежно (рубашка да джинсы), активировал портключ — и его выбросило, причем довольно неаккуратно (он подумал, интересно, это надо оторвать кому-нибудь руки, или так специально задумано?), посреди большого, судя по всему, кабинета. Сидевший за столь же огромным, и явно весьма дорогим письменным столом мужчина — судя по явному фамильному сходству, как раз отец, не потрудился ни подняться, ни даже кивнуть в знак приветствия, ни предложить гостю сесть — откинулся в кресле и смотрел неприязненно и тяжело.

Ну-ну…

Долохов тоже начал его разглядывать — молча.

Тому надоело первым.

— Вы правда латинос? — спросил он наконец.

— А разве не видно? — ответил, усмехнувшись, Долохов.

Конечно, латинос. В бумагах так и написано. Да не твоего ума это дело — сыном бы лучше занялся. А то я могу рассказать тебе историю одного тоже очень занятого папаши — как он удивился, наверное, когда сынка своего приговорил к пожизненному…

— Сядьте, — приказал мистер Кэвидж.

Приказ Долохов пропустил мимо ушей, но поинтересовался вежливо:

— Чему обязан?

— Вы посмели угрожать моему сыну, — начал тот — Долохов перебил:

— Скажите спасибо, что угрожать. И что моя дочь — сильная ведьма. Насколько я знаю, изнасилование предполагает весьма неприятное наказание. Мистер Кэвидж.

— Изнасилование? — помрачнел тот.

— Не случившееся, — уточнил Долохов. — К счастью для всех участников.

— Вы уверены? — уточнил тот.

— А вы сына спросите. С легилименцией или, — он запнулся, сообразив, что не знает, как называется в Штатах веритасерум и есть ли он тут вообще. Должен, наверное, быть…

— Френсис! — гаркнул тот так, что даже Долохов вздрогнул.

Вошел мальчишка — глянул на него торжествующе… Ну-ну.