Около деяти часов вечера 25 мая 1913 г. в небольшом немецком городке Мюлльхейме неизвестный мужчина зашел в гостиницу,принадлежавшую Питеру Клейну и распологавшуюся по адресу Вольфштрассе, 11.
39 мин, 24 сек 4538
Немалое впечатление на современников произвела и обстановка в зале заседаний. Обвиняемый был помещен в специально построенную для него клетку — это казалось очень необычным для того времени. В зале заседаний была выставлена специально изготовленная для этого случая витрина, в которой демонстрировались орудия убийства Питера Кюртена. Там были разнообразные ножи, молоток, куски веревок, лопата, камни, фрагменты кирпичей; часть представленных улик была подобрана полицией при осмотре мест преступлений и имела сохранившиеся следы крови жерт, часть — найдена в комнате обвиняемого. Специальная экспертиза проверила ножи, обнаруженные среди вещей Кюртена, на предмет соответствия тем ножам, которые использовались как орудия преступлений. В тех случаях, когда профиль режущей части проверяемого ножа совпадал с тем, какой имел нож убийцы, его изымали и приобщали к делу. По большому счету, это все были косвенные улики, мало в чем уличавшие именно Кюртена, но их обилие и зловещий вид сами по себе были весьма красноречивы. Кюртен не без любопытства в первые дни процесса посматривал на этот стенд и когда у него спросили, что он думает обо всем, выставленном там, он не без ехидства ответил: «Музей Кюртена!»
Поскольку обвиняемый отказался от своих признательных показаний, данных на предварительном следствии, обвинению пришлось последовательно доказывать каждый из преступных эпизодов. Опровергая alibi обвиняемого, проводя его опознания свидетелями и потерпевшими, а тех случаях, когда их не было — вскрывая идентичность манеры совершения нападений, обвинение на протяжении двух месяцев кропотливо ломало вязкую защиту Кюртена.
По мере того, как расыпалась защита Кюртена, тот делался все более злобным и циничным. От выдержанности и достоинства, которые блестяще демонстрировались обвиняемым в начале слушаний, к середине процесса не осталась и следа. Он стал открыто говорить о той ненависти к людям, что снедала его и не давала успокоения, о собственных грезах гипотетического массового убийства, совершить которое он мечтал бы. Достойной местью миру он полагал массовое отравление людей, либо взрыв бомбы в плотно населенном районе города. Любопытно, что другой извсетный маньяк — убийца — американец Карл Панцрам, современник Кюртена — признавался в камере смертников, что грезил о том же самом.
Эти откровения обвинемого произвели очень тяжелое впечатление на всех, слышавших их. Один из журналистов в своем репортаже из зала суда так написал об этом: «Суд был загипнотизирован драматической откровенностью описания размышлений о том, как бы причинить несчатья, способные затронуть тысячи людей».
Когда с очевидностью стало ясно, что ни Кюртен, ни его защита ничего не в силах противопоставить неумолимой логике прокурорских разоблачений, адвокат Венер вернулся к отвергнутому психиатрической экспертизой тезису о невменямости обвиняемого. «Кюртен — загадка для меня», — многозначительно провозгласил адвокат, -«И я не могу разгадать его! Если Хаарман убивал только детей, Ландрю и Гроссман — только женищин, то Питер убивал и мужчин, и детей, и женщин». Можно поверить словам адвоката, поскольку образ отвратительного нетипичного убийцы озадачивал не только его. В ходе процесса полемики о психическом здоровье и нравственном облике Кюртена возникали неоднократно. Присяжные заседатели имели возможность через записки судье, задавать вопросы участникам процесса, и некотороые из таких вопросов, заданные обвиняемому, выказали их растерянность в оценке его личности. Так, один из присяжных спросил Кюртена, для чего тот занимался онанизмом, а просто не насиловал свои жертвы (задавшего этот вопрос понять можно: с точки зрения здравомыслящего человека такого рода деяние является более оправданным и понятным). Кюртен спокойно ответил: «Я получал удовольствие от своих видений и фантазий в той же мере, что остальные люди — от реальных женщин».
В другой раз, не выдержал рассказа Кюртена, произнесенного тихим равнодушным голосом, об обстоятельствах убийства Гертруды Алберманн сам судья. Он воскликнул в сердцах: «Да есть ли у вас совесть?» Обвиняемый в своей подчеркнуто — вежливой манере немедленно отозвался:«Не имею. И никогда не имел Наказания, которые я перенес разрушили все мои человеческие чувства. Это объясняет, почему я не имел никакой жалости к моим жертвам». После такого вступления Кюртен разразился весьма пространным монологом, в котором постарался доказать, что бессмысленно требовать от человека, всю жизнь страдавшего по вине общества, соблюдения нравственных законов этого самого общества.
Поскольку обвиняемый отказался от своих признательных показаний, данных на предварительном следствии, обвинению пришлось последовательно доказывать каждый из преступных эпизодов. Опровергая alibi обвиняемого, проводя его опознания свидетелями и потерпевшими, а тех случаях, когда их не было — вскрывая идентичность манеры совершения нападений, обвинение на протяжении двух месяцев кропотливо ломало вязкую защиту Кюртена.
По мере того, как расыпалась защита Кюртена, тот делался все более злобным и циничным. От выдержанности и достоинства, которые блестяще демонстрировались обвиняемым в начале слушаний, к середине процесса не осталась и следа. Он стал открыто говорить о той ненависти к людям, что снедала его и не давала успокоения, о собственных грезах гипотетического массового убийства, совершить которое он мечтал бы. Достойной местью миру он полагал массовое отравление людей, либо взрыв бомбы в плотно населенном районе города. Любопытно, что другой извсетный маньяк — убийца — американец Карл Панцрам, современник Кюртена — признавался в камере смертников, что грезил о том же самом.
Эти откровения обвинемого произвели очень тяжелое впечатление на всех, слышавших их. Один из журналистов в своем репортаже из зала суда так написал об этом: «Суд был загипнотизирован драматической откровенностью описания размышлений о том, как бы причинить несчатья, способные затронуть тысячи людей».
Когда с очевидностью стало ясно, что ни Кюртен, ни его защита ничего не в силах противопоставить неумолимой логике прокурорских разоблачений, адвокат Венер вернулся к отвергнутому психиатрической экспертизой тезису о невменямости обвиняемого. «Кюртен — загадка для меня», — многозначительно провозгласил адвокат, -«И я не могу разгадать его! Если Хаарман убивал только детей, Ландрю и Гроссман — только женищин, то Питер убивал и мужчин, и детей, и женщин». Можно поверить словам адвоката, поскольку образ отвратительного нетипичного убийцы озадачивал не только его. В ходе процесса полемики о психическом здоровье и нравственном облике Кюртена возникали неоднократно. Присяжные заседатели имели возможность через записки судье, задавать вопросы участникам процесса, и некотороые из таких вопросов, заданные обвиняемому, выказали их растерянность в оценке его личности. Так, один из присяжных спросил Кюртена, для чего тот занимался онанизмом, а просто не насиловал свои жертвы (задавшего этот вопрос понять можно: с точки зрения здравомыслящего человека такого рода деяние является более оправданным и понятным). Кюртен спокойно ответил: «Я получал удовольствие от своих видений и фантазий в той же мере, что остальные люди — от реальных женщин».
В другой раз, не выдержал рассказа Кюртена, произнесенного тихим равнодушным голосом, об обстоятельствах убийства Гертруды Алберманн сам судья. Он воскликнул в сердцах: «Да есть ли у вас совесть?» Обвиняемый в своей подчеркнуто — вежливой манере немедленно отозвался:«Не имею. И никогда не имел Наказания, которые я перенес разрушили все мои человеческие чувства. Это объясняет, почему я не имел никакой жалости к моим жертвам». После такого вступления Кюртен разразился весьма пространным монологом, в котором постарался доказать, что бессмысленно требовать от человека, всю жизнь страдавшего по вине общества, соблюдения нравственных законов этого самого общества.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 12 из 14
