Единорог

Варенья у меня, и правда, полно. Хотя с маминой смерти уже прошел год. Сама я его варить не умею, да и не ем. И вот оно стоит, стоит, и не знаешь, куда от него деться.

Я достала из холодильника трехлитровую банку «лунного» варенья. Абрикосы, лимон и груши, тягучепрозрачная жидкость, в которой, словно мухи в янтаре, увязают кусочки фруктов. Мама умела превратить обыденность в поэзию, что и говорить. Мир вокруг нее становился волшебным, хотя она не прилагала к этому никаких усилий. Иногда мне кажется, что она даже и не подозревала о своей исключительности, она просто жила и искренне думала, что она живет как все. Заурядная домохозяйка. Лучше бы она действительно была заурядной домохозяйкой! Лучше бы они оба были заурядными.

Турка закипела, я залила воду в заварник и поставила турку еще раз. Валера устроился на табурете возле двери. Сегодня он был в костюме, темносером, довольно дорогом на вид. Белая рубашка, темносерый шелковый галстук. Просто роскошный галстук, честно говоря, а я очень люблю хорошие галстуки. Просто, к Валерке, к его легкой, странной, мальчишеской внешности, все это не шло.

Он расстегнул пиджак и сидел, облокотившись локтями на стол. В профиль он казался совсем усталым. И тихим, как ребенок.

— Сейчас, — сказала я, водружая банку на стол, — гдето у меня была вазочка для варенья.

— Да ладно. Из банки вкуснее.

— Ты действительно так думаешь? Ну, ладно… Сейчас я ее открою. Вот блин!

— Дай сюда.

Я отдала ему банку и стала разливать чай. Расставила на столе чашки, ложки, печенье, масло и хлеб.

— Ты есть хочешь? Валер? Может, тебе разогреть чтонибудь?

Он помотал головой.

Мы пили чай в молчании. Я не знала, что сказать, что вообще можно сказать, когда я вся и трепет, и страх, и ласка. За окном слышен был шум проезжающих машин, и трамваи скакали мимо, как тяжело нагруженные лошади. Словами не объяснить того, что я чувствую, когда смотрю на Валеру. Он напоминает мне «Святого Себастьяна» Рильке. Вот это:

Будто лежа он стоит, высок,

Мощной волею уравновешен,

Словно мать кормящая нездешен,

И в себе замкнувшись, как венок.

Стрелы же охотятся за ним,

И концами мелкой дрожью бьются,

Словно вспять из этих бедер рвутся.

Он стоит — улыбчив, нераним.

Лишь на миг в его глазах тоска

Болью обозначилась слегка,

Чтоб он смог презрительней и резче

Выдворить из каждого зрачка

Осквернителя прекрасной вещи.

Кожа у него тонкая и натянута так туго, словно на барабане. Ни малейшей морщинки, даже в углах глаз.

— Я сто лет не ел варенья. А уж такого вообще не ел. Это ты варила?

— Мама.

— Ясно, — пробормотал он.

— Валер, ты, помоему, засыпаешь.

— Угу. Я пойду сейчас, а то и правда у тебя засну.

— Ты на машине?

— Да.

— Ты врежешься сейчас куданибудь. У тебя же глаза слипаются. Может, ты поспишь немного, потом пойдешь?

— А можно? Я на диване полчасика полежу… Лер, ты чудо.

Он лег в большой комнате. Я принесла ему подушку, одеяло, задернула шторы и ушла в папин кабинет — продолжать раскопки. Валерка заснул сразу же.

В письменном столе я нашла толстую тетрадь в синей обложке. Мелкожемчужным подчерком исписаны были страницы, меж ними встречались, то сухой лист, то цветок, иногда вложены были рисунки или фотографии. С неожиданным чувством я узнала свои детские каракули в пожелтевших листах.

Не сразу я поняла, что это был мамин дневник. Ведь я даже не знаю ее подчерка, никогда не видела записей, сделанных ее рукой. Невольно я оглянулась на мамин портрет, висевший над дверью, и засмотрелась, задумалась.

Это большая фотография в металлической рамке; бледная гибкая женщина взирала с нее на меня смутными глазами. Белые волосы ртутной волной струились по ее плечам. Лицо ее узко, тонко, невозможно. Лицо Джоконды — у нее почти нет бровей, зато ресницы густые и длинные, белые ресницы, и кажется, будто на них лег иней. В описании это звучит странно, но она действительно была невозможно красива. Может быть, потому, что ее красота не была канонической, обычной, многократно встречающейся красотой. Она была за гранью красоты и уродства, она походила на ртуть, на лунный свет, на отблеск воды: гибкая, струящаяся, смуглобледная, с белоснежной волной волос, с огромными миндалевидными глазами, где белок отливал сериной, а радужка была светлее белка. В ней было чтото от негатива, какаято обратимость цветов. Ее звали Инна. По паспорту. Инна Владимировна Щукина, в девичестве Чурикова. Папа звал ее Нинианой, и меня всегда удивляло, почему именно Инна. Не Нина, не Анна. Ниниана.

Мне казалось, она никогда меня не любила. А теперь на этих страницах тут и там я встречала записи о том, как я впервые заговорила, как у меня резался первый зуб. Но чтото странное есть в этих записях, и я не пойму, любила ли она меня в самом деле или просто наблюдала за мной, словно за неведомым зверьком.

Какой у нее подчерк, как ровно и тонко ложатся буквы на обычный тетрадный лист!