Единорог

А что она там в дневнике понаписала, не воспринимайте это всерьез. Она могла и не такое написать. У них в семье вообще было принято придумывать разные глупости. Они то прозвища друг другу давали какието странные, знаете, папу у них звали Мурзиком, потом Бамбром, а маму — Лебедяшкой. А то они вдруг вывешивали ящик для переписки с выдуманными личностями. С другой стороны, они жили гораздо веселее, чем другие знакомые мне семьи.

Суббота

Из дневника Валерии Щукиной. Суббота, 8 декабря.

Я спала допоздна, просыпалась и, ленясь вставать, снова засыпала. Снилась мне всякая ерунда. Неприятная такая ерунда, противная. Я проснулась с тяжелой головой, было уже одиннадцать. За окном царила хмарь.

Завтракала я долго, пила чай и читала Фаулза. А потом пришел Валерка. Он с самого начала был какойто не такой. У него лицо было — «в себе». Такое лицо у него было, когда я увидела его впервые. Единственное, что мне приходит на ум, когда я пытаюсь описать его, это кантовская «вещь в себе». Никто этого Канта бедного не понимает, но до чего же выражение хорошее он выдумал. Валерка вообще именно «вещь в себе», он такой, его и Саша понять не может до конца. Но обычно он приходит ко мне, и лицо у него доверчивое, как у ребенка, глаза доверчивые, а теперь вдруг снова замкнулась — не как закрывается дверь, а как затягивается просвет в облаках: открылось было и повеяло голубизной, но миг, и окно затянуло, и повсюду лишь мокрая серь.

Валерка принес бутылку коньяка, сам же почти все и выпил. Сколько в него спиртного вмешается, это же просто ужас. Он уже пьяный был, когда вдруг привязался ко мне.

— Знаешь, Лера, — сказал он, — чего я никак не могу понять? Что тебе от меня нужно? Ты пускаешь меня каждый день, а мы знакомы знаешь сколько? Восемь дней. Восемь дней, ясно? Некоторых за это время и в постель не уложишь, а ты мне позволяешь у себя чуть ли ни жить. Почему?

— Валера, что случилось? — спросила я шепотом.

— Я хочу — знать…

— Что знать?

— Ты не хочешь принимать от меня подарки. Позволяешь мне звонить даже поздней ночью, приходить в любое время, ни разу не попрекнула меня. Что тебе нужно от меня, Лера? Восемь дней, какие, на хрен, чувства могут проснуться за такое время? Что же тебе нужно?

— Валерка, ты с ума сошел?

Он опустил голову, обеими руками провел по волосам. Лицо его переменилось, стало усталым и совсем юным. Смешной он такой, и диковинный, в иные минуты он похож — до странности — на измученного подростка. А ведь ему скоро сорок.

— Валер, — сказала я, уже злясь, — ведь я даже не знаю, где ты живешь. Если ты не придешь больше, я даже не смогу разыскать тебя.

— Через Сашку, — буркнул он.

— Я не буду тебя искать. Если ты скажешь, что не хочешь меня видеть, я не буду тебя искать.

— Действительно не будешь?

— Нет.

— У тебя есть чтонибудь выпить?

— Ннет, — я аж заикаться стала от неожиданности, — Тебе и так уже хватит, Валерка.

— Мамаша нашлась… — пробормотал он.

— Что на тебя нашло? — спросила я. Он уже отходил, становился таким, как обычно.

— Лер, — начал он так, будто и впрямь собирался мне чтото сказать серьезное. Запнулся. Пробормотал, — Я спать хочу. Я лягу, ладно?

И посмотрел так — светлым тихим взглядом снизу вверх. Так ребенок смотрит на свою мать. Я постелила ему в спальне, задернула шторы, погрузив комнату в зеленый полумрак, а сама эмигрировала в зал и стала там смотреть телевизор.

Отчегото я постоянно сижу и жду, когда Валерка проснется: и правда, устроил из моей квартиры себе спальню. Чего там по телевизору шло, я даже и не заметила, так, какието рожи говорящие. Я и не думала, и телевизор не смотрела, а чем я занималась, я и сама не пойму. Сначала я думала о своих родителях, но не всерьез, а совсем чутьчуть. Просто вспомнилось мне, как папа покупал эту стенку, а мама она не понравилась. А потом у меня в голову все кружились и вертелись обрывки разных стихов, я их и не вспоминала, а они сами просто крутились, как крутиться в голове порой навязчивая реклама. А потом я услышала, как Валерка меня зовет.

Он был сонный, растрепанный. Лежит наискосок на кровати, одна рука свесилась, и смотрит на меня заспанными глазами.

— Ты что?

— Посиди со мной, — и голос такой глухой, вялый, сонный.

Я села на край кровати, Валерка сдвинулся, поерзал, устроил голову у меня на коленях и затих.

— Спи, — сказала я недовольным шепотом.

— Лучше расскажи мне стихотворение.

Перед словом «стихотворение» он вздохнул, словно ему не хватало воздуха.

— Какое?

— Какое хочешь.

И тогда я рассказала ему блейковского «Тигра» Маршаковский перевод, мне у него начало нравиться: тигр, о тигр, светло горящий!

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи,

Кем задуман огневой

Соразмерный образ твой?

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Где таился он века?

Чья нашла его рука?

Что за мастер, полный силы,

Свил твои тугие жилы

И почувствовал меж рук

Сердца первый тяжкий звук?

Что за горн пред ним пылал?

Что за млат тебя ковал?

Кто впервые сжал клещами

Гневный мозг, метавший пламя?