Всем известно, что единорог — существо иного ми-ра и предвещает счастье — об этом говорят оды, труды ис-ториков, биографии знаменитых людей… Даже дети и крестьянки знают, что единорог сулит удачу. Но зверь этот не принадлежит к числу домашних, редко встречается и с трудом поддается описанию. Это не конь или бык, не волк или олень. И поэтому, оказавшись пред единорогом, мы можем его не узнать. Известно, что животное с длинной гривой — это конь, а с рогами — бык. Но каков единорог, мы так и не знаем. Хань Юй...
174 мин, 35 сек 8218
В непринужденном равновесье ног
Мерцала белизна слоновой кости
И белый блеск, скользя по шерсти тек,
А на зверином лбу, как на помосте,
Сиял, как башня в лунном свете, рог
И с каждым шагом выпрямлялся в росте.
Пасть с сероваторозовым пушком
Слегка подсвечивалась белизной
Зубов, обозначавшихся все резче,
И ноздри жадно впитывали зной.
Но взгляда не задерживали вещи:
Он образы метал кругом,
Замкнув весь цикл преданий голубой
С трепетом я ждала, что Валера скажет на это, но он молчал. А потом неведомый, хриплый, странно ломкий старческий голос сказал:
— Святой поднялся, обронив куски молитв, разбившихся о созерцанье. А твой отец, Валерия Станиславовна, был далеко не святой. И не куски молитв он обронил, ее увидев. Как он любил, твою мать, как он ее любил. Но не сумел уберечь, и сам не сумел уберечься. Правда, от союза этого родилась ты. И ты, наверное, не понимаешь, что этот зверь «вырвавшийся из преданья», вырвался оттуда, чтобы погубить твоего отца. Правда, иначе не было бы тебя. Но ведь тебя и так скоро не будет.
Я выслушала его, почти не дыша. Голос замолк, и я услышала Валеру, повторявшего:
— Алло! Лера! Ты меня слышишь?
— Да, — сказала я.
— Наверное, у мобильника батарейки садятся.
— Господи, так ты еще не дома, что ли?
— А в любой женщине сидит мамаша, да? Через десять минут буду дома, мамочка, и буду спать.
— Ты за эти десять минут не засни. Ты за рулем?
— Да, за рулем. Не засну, не беспокойся, мне бы дома хоть заснуть. А ты давай ложись. Да завтра, ладно?
— Спокойной ночи, — сказала я.
— Спокойной ночи.
Он отключил телефон. А я подняла голову и увидела, как в окне, в черном морозном небе сияет яркая и ясная звезда. Потом сбоку набежало темное, не видное на черном небе облачко и закрыло звезду. Но облачко не стояло на месте, оно скоро уползло, и звезда моя воссияла вновь.
Как сказал этот старческий голос? Меня скоро не будет? Пусть. Мне, и правда, кажется, что это не так уж и страшно. Я, в сущности, никогда за себя не боялась. Мой страх всегда был сродни тому страху, который испытываешь перед экзаменом — или ночью в пустой квартире. Это страх беспредметный и беспричинный, это страх не за свою жизнь или благополучие, а просто страх. И кстати, я готова поспорить, что Валерка таких страхов не знает. Он из тех, кто может бояться смерти — и только, из тех, кто видел смерть слишком близко.
А я отчегото не боюсь. Мои родители умерли всего год назад, но смерть продолжает оставаться для меня абстрактным понятием. А кто же боится абстрактных понятий? Не я, во всяком случае.
У меня всегда было очень странное ощущение — ощущение собственного бессмертия. Я даже падать не боялась в детстве. Мне кажется, вот скажут мне, прыгни сейчас с балкона, я пойду и прыгну. Из пустой бравады. Я боюсь неведомого, но смерти, боли, страданий я не боюсь. Глупо. Скажи я это вслух, люди решат, все это лишь потому, что я не знала страданий. Может быть, конечно, все так и есть. Не знаю. Не знаю.
Уже половина второго. Уже завтра. И скоро я увижу Валеру.
Но есть коечто, чего я боюсь. Зачем Саша сказал, что за близких Валера отдаст жизнь? Эти слова крутятся и крутятся у меня в голове. Вся беда в том, что он уже — в моем сердце. И мне страшно за него. Не за себя, за него, хотя это за меня нужно боятся: невинная двадцатилетняя девочка и почти сорокалетний мужчина, прошедший войну, тюрьму и кучу еще всякий гадостей. А мне чутьчуть, но все же за него страшно. В глубине души я чувствую, что кончу не лучше, чем мои родители, и не дай бог в тот момент рядом со мной оказаться Валерке. Он же привык решать такие (опасные) ситуации. Он привык, это написано у него на лбу — аршинными буквами. Но с этой ситуацией не справился даже мой отец.
Ну, зачем Саша это сказал? Я же не засну теперь.
Инна Михайлова, 19 лет, студентка 3го курса географического факультета:
Сколько я ее помню, парней у Лерки не было. Она не интересовалась парнями. В некоторых отношениях Лерка так и осталась маленькой девочкой. Например, когда мы учились в классе десятом, ей как бы в шутку подарили Барби. И она загорелась. У нее этих Барби было три или четыре, и она шила для них бальные платья, очень красивые, кстати сказать. Это у нее целый год продолжалось, помоему.
Я не хочу сказать, что Лера была инфантильна. Но она словно не доиграла в детстве, не дошалила. В ней навсегда сохранилось чтото детское.
Парни Лерку не интересовали. Ей нравились киноактеры, певцы, но на тех, кто каждый день проходил мимо нее, она внимания не обращала. Самато она парням нравилась. Лера не была красавицей, но она все равно привлекала внимание, таким уж она была человеком — ярким, театральным. Она словно постоянно работала на публику.
Вы знаете, про этого Валеру я ведь ничего не знаю. Самое странное, что Лерка про него ничего не рассказывала, даже словом не обмолвилась. Я только видела его один раз мельком, и все.
Мерцала белизна слоновой кости
И белый блеск, скользя по шерсти тек,
А на зверином лбу, как на помосте,
Сиял, как башня в лунном свете, рог
И с каждым шагом выпрямлялся в росте.
Пасть с сероваторозовым пушком
Слегка подсвечивалась белизной
Зубов, обозначавшихся все резче,
И ноздри жадно впитывали зной.
Но взгляда не задерживали вещи:
Он образы метал кругом,
Замкнув весь цикл преданий голубой
С трепетом я ждала, что Валера скажет на это, но он молчал. А потом неведомый, хриплый, странно ломкий старческий голос сказал:
— Святой поднялся, обронив куски молитв, разбившихся о созерцанье. А твой отец, Валерия Станиславовна, был далеко не святой. И не куски молитв он обронил, ее увидев. Как он любил, твою мать, как он ее любил. Но не сумел уберечь, и сам не сумел уберечься. Правда, от союза этого родилась ты. И ты, наверное, не понимаешь, что этот зверь «вырвавшийся из преданья», вырвался оттуда, чтобы погубить твоего отца. Правда, иначе не было бы тебя. Но ведь тебя и так скоро не будет.
Я выслушала его, почти не дыша. Голос замолк, и я услышала Валеру, повторявшего:
— Алло! Лера! Ты меня слышишь?
— Да, — сказала я.
— Наверное, у мобильника батарейки садятся.
— Господи, так ты еще не дома, что ли?
— А в любой женщине сидит мамаша, да? Через десять минут буду дома, мамочка, и буду спать.
— Ты за эти десять минут не засни. Ты за рулем?
— Да, за рулем. Не засну, не беспокойся, мне бы дома хоть заснуть. А ты давай ложись. Да завтра, ладно?
— Спокойной ночи, — сказала я.
— Спокойной ночи.
Он отключил телефон. А я подняла голову и увидела, как в окне, в черном морозном небе сияет яркая и ясная звезда. Потом сбоку набежало темное, не видное на черном небе облачко и закрыло звезду. Но облачко не стояло на месте, оно скоро уползло, и звезда моя воссияла вновь.
Как сказал этот старческий голос? Меня скоро не будет? Пусть. Мне, и правда, кажется, что это не так уж и страшно. Я, в сущности, никогда за себя не боялась. Мой страх всегда был сродни тому страху, который испытываешь перед экзаменом — или ночью в пустой квартире. Это страх беспредметный и беспричинный, это страх не за свою жизнь или благополучие, а просто страх. И кстати, я готова поспорить, что Валерка таких страхов не знает. Он из тех, кто может бояться смерти — и только, из тех, кто видел смерть слишком близко.
А я отчегото не боюсь. Мои родители умерли всего год назад, но смерть продолжает оставаться для меня абстрактным понятием. А кто же боится абстрактных понятий? Не я, во всяком случае.
У меня всегда было очень странное ощущение — ощущение собственного бессмертия. Я даже падать не боялась в детстве. Мне кажется, вот скажут мне, прыгни сейчас с балкона, я пойду и прыгну. Из пустой бравады. Я боюсь неведомого, но смерти, боли, страданий я не боюсь. Глупо. Скажи я это вслух, люди решат, все это лишь потому, что я не знала страданий. Может быть, конечно, все так и есть. Не знаю. Не знаю.
Уже половина второго. Уже завтра. И скоро я увижу Валеру.
Но есть коечто, чего я боюсь. Зачем Саша сказал, что за близких Валера отдаст жизнь? Эти слова крутятся и крутятся у меня в голове. Вся беда в том, что он уже — в моем сердце. И мне страшно за него. Не за себя, за него, хотя это за меня нужно боятся: невинная двадцатилетняя девочка и почти сорокалетний мужчина, прошедший войну, тюрьму и кучу еще всякий гадостей. А мне чутьчуть, но все же за него страшно. В глубине души я чувствую, что кончу не лучше, чем мои родители, и не дай бог в тот момент рядом со мной оказаться Валерке. Он же привык решать такие (опасные) ситуации. Он привык, это написано у него на лбу — аршинными буквами. Но с этой ситуацией не справился даже мой отец.
Ну, зачем Саша это сказал? Я же не засну теперь.
Инна Михайлова, 19 лет, студентка 3го курса географического факультета:
Сколько я ее помню, парней у Лерки не было. Она не интересовалась парнями. В некоторых отношениях Лерка так и осталась маленькой девочкой. Например, когда мы учились в классе десятом, ей как бы в шутку подарили Барби. И она загорелась. У нее этих Барби было три или четыре, и она шила для них бальные платья, очень красивые, кстати сказать. Это у нее целый год продолжалось, помоему.
Я не хочу сказать, что Лера была инфантильна. Но она словно не доиграла в детстве, не дошалила. В ней навсегда сохранилось чтото детское.
Парни Лерку не интересовали. Ей нравились киноактеры, певцы, но на тех, кто каждый день проходил мимо нее, она внимания не обращала. Самато она парням нравилась. Лера не была красавицей, но она все равно привлекала внимание, таким уж она была человеком — ярким, театральным. Она словно постоянно работала на публику.
Вы знаете, про этого Валеру я ведь ничего не знаю. Самое странное, что Лерка про него ничего не рассказывала, даже словом не обмолвилась. Я только видела его один раз мельком, и все.
Страница 9 из 45
