Эхо войны (Ядерный ад)

Подхватив рюкзаки за лямки, я потащил их за собой волоком — марш бросок меня настолько вымотал, что сил больше не осталось. Хорошо, что осталось всего ничего. Пройдя коротким коридором, я ввалился в свою жилую комнату и, не разуваясь, рухнул на жалобно заскрипевшую всеми пружинами кровать. Нащупал висящую на поясе флягу и жадно к ней присосался. Мутноватая артезианская вода хлынула в пересохшую глотку и дальше, в скорчившийся от жажды желудок. Я не останавливался до тех пор, пока фляга полностью не опустела. Придется сходить на толкучку в ТЦ, к продавцам воды. Оставаться без воды не дело. Вот только подорожала водичка-то, подорожала. Если раньше за литровую флягу барыги просили две-три тюльпанные луковицы, в крайнем случае небольшую черепаху, то теперь цены взлетели больше чем вдвое. А добычи вокруг города становилось все меньше и каждый раз приходилось отходить все дальше и дальше. Вчера, чтобы добыть хоть что-то съестное, мне пришлось уйти ажно к пересохшему озеру и еще дальше, за разрушенные корпуса водовода. А это уже серьезный риск. Правда вернулся я не пустой.

Вставать не хотелось категорически и прислушавшись к ноющим мышцам, я позволил себе полежать еще немного, бездумно глядя в темный бетонный потолок. Историю возникновения нашего со стариком дома я слышал много раз и всегда поражался упорству жилистого зека, сумевшего в одиночку обустроить такую берлогу.

О том, что под обрушившимся зданием остались свободные пустоты, не знал никто — кроме старика Тимофеича. Кирпичный четырехэтажный дом и так был более чем преклонного возраста — его строили в семидесятых годах двадцатого века. Дом пережил месяцы сумрака, ядерную зиму, а сдался лишь перед неистовой яростью пустыни. Когда перекрытия и стены не выдержали натиска ветра и песка, они сложились внутрь и похоронили под собой немало людей.

Чудом выжившие мрачно поглядели на заносимые песком руины, покопались по краям и отправились искать себе новое пристанище, благо пустых домов в округе хватало. А Тимофеич остался. Как он потом рассказывал, очень уж жалко было оставлять все добро, что было в родной квартире. Не хлам годный лишь для любования, а инструменты, какое никакое оружие и множество хозяйственных мелочей. Ведь старик жил здесь больше двадцати лет, с тех пор как откинулся с зоны и осел в городе, где большая часть домов была построенная руками зеков. И Тимофеич принялся за раскопки, мудро рассудив, что если стены и сложились, то небольшой подвал с толстенными бетонными стенами мог и уцелеть. А в том подвале было немало полезных мелочей. Старик копал больше недели, борясь с постоянно осыпающимся песком и кирпичными обломками. И докопался.

Как он рассказывал, на засыпанный колотыми кирпичами проход удалось наткнуться когда сил почти не осталось. Вот только сюрпризы на этом не кончились. Стоило вытащить весь мусор из прохода, как открылась следующая щель, за ней небольшая сквозная каморка, дальше больше. Так, совершенно неожиданно для себя, Тимофеич оказался обладателем обширного подземного убежища, защищенного мощными бетонными перекрытиями, десятками тон строительного мусора и толстой подушкой постоянно наносимого песка. Старому зэку хватило ума скрыть следы своей работы от чужих глаз и он принялся обустраивать свое новое жилище, благо руки у него были золотые. Да и строительного опыта было в избытке — больше двадцати лет, Тимофеича кидали с одной социалистической стройки на другую. Поневоле научишься.

А двадцать шесть лет назад, весенним апрельским утром, бредущий по своим делам старик услышал доносившийся из заброшенного здания жалобный детский плач. Так в жизни старика появился я…

Наклонив голову я взглянул на соседнюю кровать — предельно аккуратно застеленную старым одеялом, на котором не было ни единой складочки. На подушке лежали выточенные из пластика четки — на старости лет Тимофеич ударился в религию и частенько молился Иисусу. Грешки прошлого замаливал. Сколько раз я ему не объяснял, что Бог уже отправил нас всех в ядерный ад, старик лишь отмахивался и продолжал свое.