Елька

Войдя в заежку, Николай увидел, что других постояльцев, кроме него, нет, но это его не огорчило — он очень устал за день и намеревался немедленно лечь спать. Заложив входную дверь на крючок, он расстелил постель, выключил свет (некоторые жители европейской России до сих пор думают, что мы живем при керосиновых лампах и одеваемся в шкуры зверей, ага) и мгновенно уснул.

Проснулся он от какого-то щелчка, открыл глаза и сразу зажмурился — везде горел свет. Удивляясь, как такое могло получиться, он прошел по всем комнатам, выключил свет и снова уснул.

Через некоторое время он проснулся от грохота. Матерясь на чем свет стоит, он выскочил из комнаты, где спал, и увидел, что в кухне возле печи развалилась охапка дров, заготовленная для просушки и растопки печи на завтра. Причем компактная кучка из 6-7 поленьев не просто развалилась, а буквально раскатилась по всей кухне, как будто кто-то специально пнул ее или раскидал дрова. Николай, вспомнив намеки своего товарища, несколько струхнул. Допуская, что все эти проделки могут быть чьей-то дурацкой шуткой, он прошелся по всем комнатам, проверил окна и двери, заглянул под кровати и даже в очаг, надеясь обнаружить там хотя бы кошку — но тщетно, дом был пуст. Николай упал на кровать, пытаясь унять сильно бьющееся сердце, и уже с некоторым страхом прислушиваясь ко всем звукам. Звуки были самые обычные — чуть потрескивал старый дом, шуршал под окном листьями разросшийся куст черемухи, и вскоре он снова уснул.

Уже под утро Николай почувствовал, что замерз, и решил взять еще одно одеяло с соседней койки. Он начал было вставать со своей кровати и обмер — в зыбком лунном свете он увидел простоволосую женщину лет 35-40, в длинной светлой нижней рубахе — она была сердита. Нет, даже не так — она была в бешенстве! Она ругалась. Она выкрикивала проклятия. Она рвала на себе волосы, грозила кому-то кулаками и кричала: «Вон из моего дома!». Она металась по всем комнатам. Женщина была так реальна, что он чувствовал дуновения холодного воздуха, когда она проносилась мимо него, и от нее исходили такие волны ярости, что Николай судорожно пытался сообразить — чем он так мог разозлить незнакомую женщину и кто она? Кастелянша? Бухгалтерша из конторы? Но что она тут делает среди ночи, полуодетая, как она попала в запертый дом, почему она так дико кричит и визжит?

Настоящий же ужас обуял его, когда он сквозь полуприкрытые веки рассмотрел женщину чуть подробнее и увидел, что ее чуть размытый силуэт мечется по дому совершенно бесшумно, не касаясь босыми ногами досок пола. Он поискал глазами красный угол. Из-под пустой божницы на него, лукаво прищурясь, глядел с портрета отец всех времен и народов. «Ты мне еще иконку на шею повесь…» — вспомнились Николаю собственные слова. Увы! Комсомолец 1930 года рождения, воспитанный на лозунгах и напрочь оболваненный советским агитпропом, Николай не знал молитв.

Он крепко зажмурил глаза и представил себе икону, перед которой каждые утро и вечер отбивала земные поклоны его бабушка. Строгое лицо на потемневшем от времени дереве, маленький огонек лампады — за этот образ Николай уцепился изо всех сил, остатками рассудка понимая, что творящееся вокруг него — это запредельно, и если он откроет глаза, то ОНА увидит его, и он навсегда станет частью либо этого дома, либо собственного безумия. Если он переживет эту ночь, то о случившемся не расскажет никому и никогда.

Нет, он не поседел в одну ночь, не стал богомольцем, но долго и тяжело болел, на протяжении нескольких лет чувствуя себя разбитым, опустошенным и каким-то бессильным. В больницу он не пошел, так как в равной степени понимал и причину своего нездоровья и невозможность рассказать об этом врачам. «Никому и никогда». Обещание, данное себе, Николай сдержал, и эту историю рассказал своим близким только спустя более 40 лет после случившегося.

Предвосхищая желчные выкрики критиков «Это был сонный паралич!» осмелюсь утверждать, что таки нет — из рассказа Николая было понятно, что он ориентировался во времени и пространстве, осознавал себя и происходящее событие, мог шевелиться, но поначалу просто растерялся и несколько секунд наблюдал эту фурию, пытаясь осмыслить происходящее. Следует отметить, что забайкальские старообрядцы, или, как их у нас называют,«семейские» к которым относится и Николай — люди крепкие и физически, и духовно, гордые, отважные, совершенно хладнокровные и ничего общего с кисейными барышнями не имеющие. Испугать их очень трудно. То, с какой неохотой Николай рассказывал мне эту историю и с какой осторожностью он подбирал слова, мне кажется, указывает на то, что всей правды Николай не рассказал и есть нечто, о чем он помнит, но до сих пор не говорит, или это«нечто» настолько ужасно, что он не может все вспомнить.