Вот и снова зимние каникулы. Сессию я закрыл досрочно, поэтому с чистой совестью мог гулять до самого февраля. Одно плохо — нужно было ехать в деревню к бабушке. Сам не знаю, зачем я пообещал ей это, но уж больно печальным показался мне ее голос, когда она звонила, чтобы поздравить меня с Днем Рождения, а мне в подпитии море по колено…
12 мин, 34 сек 12489
Я собрал иголки в пакет, снял с елки украшения. Выглядела она совершенно сухой, даже не верится, что я два дня назад принес ее из лесу, зеленую и пушистую.
— Елки собираю, — услышал я с улицы, — старые елки собираю!
Голос был глухой и негромкий, и я подумал, что наверное местные алкаши так подрабатывают. Выскочил я на улицу с пакетом иголок и своей горе-елкой, чтоб не успел сборщик уехать.
— Подождите меня!
И даже не удивился я тогда, что кто-то собирает старые елки второго января, и что в санях у мужика уже штук десять тех елок лежит.
— Здравствуйте! — мужик только кивнул в ответ, и пониже надвинул шапку, — Вы местный?
В ответ он только неопределенно махнул рукой в сторону старой половины деревни, за которой начинался лес. Мужик выглядел странно, и я решил, что он точно какой-то алкаш или бомж — телогрейка рваная и в пятнах, шарф повязан до носа, а сверху шапка надвинута, что лица не рассмотреть. И валенки на ногах, по виду будто мокрые и обледеневшие сверху.
— Вам надо обязательно обувь сменить, простудитесь!
Мужик кивнул и махнул в сторону саней. Там, как я сразу заметил, лежало уже штук десять елок, явных сестриц моей. Все лысые, сухие — скелеты даже, а не елки — на некоторых дождинки остались, бумажные снежинки, а на одной даже выцветшая красная звезда на макушке. Интересно, кто сейчас украшает елки звездами? Я кинул сперва пакет с иголками, а потом елку, но она топорщилась и никак не хотела ложиться уверенно.
— Придави ее, — глухо и сипло пробормотал мужик.
Делать нечего, придется. Я старательно прижал свою елку к саням, стал обламывать крупные ветки. Было странное чувство, что я ломаю чьи-то кости. Сани дернулись, я не удержался на ногах и упал на колючие сухие ветви, и провалился в темноту.
Очнулся я от дикого холода. Руки и ноги ломило от мороза, и я не мог шевельнуться. Всходила луна, но ее от меня загораживали какие-то веточки и палочки. Я лежал где-то на улице и не мог встать, кажется, я вмерз в лед. Как я тут очутился? Веточки шевельнулись, и я понял, что окружен сухими елками. С трудом рванув голову наверх, я взвыл от боли — мои волосы вмерзли в лед, и я оторвал себе, наверное, половину скальпа этим движением. Судя по кромке леса вдали, я был на опытном поле, которое пытались разбить на месте осушенного болота. Но то ли болото плохо высушили, то ли еще где-то ошиблись — вода каждый год возвращалась и губила все опытные посадки. Со временем поле забросили и стали высаживать здесь елочки на продажу.
Я пробовал шевелить руками и ногами, потому что переставал их чувствовать. Сухие елки вокруг шевелились, медленно подступая, и свободного места вокруг меня оставалось все меньше. На ближайшей елке я видел облезшего цыпленка из пенопласта, еще на одной — нитки дождика. Я понял, что схожу с ума от мороза. Меня окружали призраки погибших елок.
Не знаю, как мне удалось вырвать из ледяного плена одну руку, и ей я стал колотить лед там, где была закована вторая. Я почти не чувствовал боли, не обращал внимания на кровь и разбитые пальцы, потому что понимал, что иначе умру. Вот уже свободна вторая рука, хотя я почти ее не ощущаю. Потом разберемся. Неловкими пальцами я хватал себя за пуховик, выдирая его изо льда. Где-то подо мной хлюпала темная жижа болота, а сухие елки уже загораживали небо. Ноги я выцарапывал, отбиваясь обеими руками от мертвых веток, которые лезли в лицо и норовили выколоть глаза или забиться в горло. Потом я бежал — точнее, думал, что бегу, но на самом деле я полз и карабкался, пытался встать и падал, стараясь беречь лицо от острых веток и выплевывая иголки изо рта. Одежда намокла и замерзла, и двигаться было тяжело, к тому же я почти не мог открыть глаза, ведь по лице хлестали елки. Злые, забытые, загубленные ради праздника, но сохранившие свою обиду елки.
Как я выбрался в лес — сам не знаю, а уж как дополз до деревни — тем более. Бабушка рассказала, что меня нашли на окраине уже под утро, и сразу потащили отогревать в баню. Отпаивали меня чаем с медом и малиной, заворачивали в теплое, растирали водкой. Отделался я пневмонией, отморожениями и разбитыми кистями рук. На поезд меня сажали всей деревней, и то потому, что я наотрез отказался оставаться здесь дольше. Бабушка конечно очень расстроилась, и я никому кроме нее не рассказал о случившемся. Все решили, что я просто заблудился и упал в болото.
— Елки собираю, — услышал я с улицы, — старые елки собираю!
Голос был глухой и негромкий, и я подумал, что наверное местные алкаши так подрабатывают. Выскочил я на улицу с пакетом иголок и своей горе-елкой, чтоб не успел сборщик уехать.
— Подождите меня!
И даже не удивился я тогда, что кто-то собирает старые елки второго января, и что в санях у мужика уже штук десять тех елок лежит.
— Здравствуйте! — мужик только кивнул в ответ, и пониже надвинул шапку, — Вы местный?
В ответ он только неопределенно махнул рукой в сторону старой половины деревни, за которой начинался лес. Мужик выглядел странно, и я решил, что он точно какой-то алкаш или бомж — телогрейка рваная и в пятнах, шарф повязан до носа, а сверху шапка надвинута, что лица не рассмотреть. И валенки на ногах, по виду будто мокрые и обледеневшие сверху.
— Вам надо обязательно обувь сменить, простудитесь!
Мужик кивнул и махнул в сторону саней. Там, как я сразу заметил, лежало уже штук десять елок, явных сестриц моей. Все лысые, сухие — скелеты даже, а не елки — на некоторых дождинки остались, бумажные снежинки, а на одной даже выцветшая красная звезда на макушке. Интересно, кто сейчас украшает елки звездами? Я кинул сперва пакет с иголками, а потом елку, но она топорщилась и никак не хотела ложиться уверенно.
— Придави ее, — глухо и сипло пробормотал мужик.
Делать нечего, придется. Я старательно прижал свою елку к саням, стал обламывать крупные ветки. Было странное чувство, что я ломаю чьи-то кости. Сани дернулись, я не удержался на ногах и упал на колючие сухие ветви, и провалился в темноту.
Очнулся я от дикого холода. Руки и ноги ломило от мороза, и я не мог шевельнуться. Всходила луна, но ее от меня загораживали какие-то веточки и палочки. Я лежал где-то на улице и не мог встать, кажется, я вмерз в лед. Как я тут очутился? Веточки шевельнулись, и я понял, что окружен сухими елками. С трудом рванув голову наверх, я взвыл от боли — мои волосы вмерзли в лед, и я оторвал себе, наверное, половину скальпа этим движением. Судя по кромке леса вдали, я был на опытном поле, которое пытались разбить на месте осушенного болота. Но то ли болото плохо высушили, то ли еще где-то ошиблись — вода каждый год возвращалась и губила все опытные посадки. Со временем поле забросили и стали высаживать здесь елочки на продажу.
Я пробовал шевелить руками и ногами, потому что переставал их чувствовать. Сухие елки вокруг шевелились, медленно подступая, и свободного места вокруг меня оставалось все меньше. На ближайшей елке я видел облезшего цыпленка из пенопласта, еще на одной — нитки дождика. Я понял, что схожу с ума от мороза. Меня окружали призраки погибших елок.
Не знаю, как мне удалось вырвать из ледяного плена одну руку, и ей я стал колотить лед там, где была закована вторая. Я почти не чувствовал боли, не обращал внимания на кровь и разбитые пальцы, потому что понимал, что иначе умру. Вот уже свободна вторая рука, хотя я почти ее не ощущаю. Потом разберемся. Неловкими пальцами я хватал себя за пуховик, выдирая его изо льда. Где-то подо мной хлюпала темная жижа болота, а сухие елки уже загораживали небо. Ноги я выцарапывал, отбиваясь обеими руками от мертвых веток, которые лезли в лицо и норовили выколоть глаза или забиться в горло. Потом я бежал — точнее, думал, что бегу, но на самом деле я полз и карабкался, пытался встать и падал, стараясь беречь лицо от острых веток и выплевывая иголки изо рта. Одежда намокла и замерзла, и двигаться было тяжело, к тому же я почти не мог открыть глаза, ведь по лице хлестали елки. Злые, забытые, загубленные ради праздника, но сохранившие свою обиду елки.
Как я выбрался в лес — сам не знаю, а уж как дополз до деревни — тем более. Бабушка рассказала, что меня нашли на окраине уже под утро, и сразу потащили отогревать в баню. Отпаивали меня чаем с медом и малиной, заворачивали в теплое, растирали водкой. Отделался я пневмонией, отморожениями и разбитыми кистями рук. На поезд меня сажали всей деревней, и то потому, что я наотрез отказался оставаться здесь дольше. Бабушка конечно очень расстроилась, и я никому кроме нее не рассказал о случившемся. Все решили, что я просто заблудился и упал в болото.
Страница 3 из 4
