Это было под утро в тумане

— Да пёс ее знает, Валентин Григорьевич. Гаишник, который на обочине скорость мерил, говорит — вроде как уходила она от кого-то, кто спереди ехал. Но дорога была свободная. Ладно уж, чего теперь голову себе ломать? Баба с возу, знаете ли…

— Знаю, — кивнул Васнецов.

— Как хотите, а мне легче дышаться стало, — по-свойски сообщил Щербаков. — За вас беспокоился, вы еще и от охраны отказались…

— А где она сейчас? — вопрос сорвался с языка непроизвольно, Васнецов вовсе не хотел спрашивать. Но еще больше ему не хотелось узнать, что прощание с госпожой Малахитовой будет проходить у него под боком. Пятьдесят метров через двор.

— Дома у себя, с родней прощается, — в тоне безопасника металлически звякнуло злорадство. — Они уж из шкуры вон лезут, жилплощадь ее делят. Напрасно, кстати: квартира сыну завещана. Сейчас с юристом советуются, нельзя ли завещание незаконным признать. Такие же, Валентин Григорьевич, живоглоты, как и она была.

— Ясно. Можете идти. Спасибо за информацию.

… Посмотрев на часы, Васнецов решил, что намеченную беседу с Тарасовым лучше отложить на завтра. Сейчас самым разумным будет поехать домой и хорошенько выспаться. Минувшей ночью экс-главбухша не появлялась в его снах и не стояла у кровати. Но она уже была мертва. Не-справилась-с-управлением. Ведьма она или нет, но скоро ее закопают в землю, и, значит, кошмарам конец. Васнецов поймал себя на мысли, что неплохо бы послать венок от фирмы. «В память от благодарных коллег». Нет уж, никаких венков, откуда он вообще ЭТО взял? С некоторым испугом Васнецов понял: он стремится задобрить Малахитову. Задобрить, черт побери? Что она ему сделает — мертвая? Ясно, что ничего. Но в душе почему-то нарастала тревога — такая же иррациональная, как затея с венком для Малахитовой. И не погорячился ли он насчет «выспаться»?

За эти полтора месяца он не встречался с уволенной главбухшей, но раза два или три видел ее издалека. И теперь ему предстояла последняя ночь в одном с Малахитовой квартале. По дороге он остановился у магазина и взял себе пару дисков с комедиями. Смех — способ выживания, не так ли? Но только ему было не до смеха. И на комедии он не сильно надеялся.

Комедии ничем ему не помогли. Он даже в сюжет не вникал, шутки и ужимки героев его не смешили. Когда второй фильм закончился, Васнецов оставил телевизор включенным, а сам принялся бесцельно ходить по квартире. Торжества победы он не испытывал, хотя мстительная главбухша погибла, а он жив. Какое еще торжество? Малахитова ушла, оставив его в неведении относительно тех ее планов, что касались лично его — а планы такие были, наверняка были, не тот она человек, чтобы простить и забыть. Должно быть, терзаемая страхом за будущее сына и внучки, Малахитова металась туда-сюда, пытаясь как-то исправить ситуацию. Перехватить взаймы или даже, пустив в ход своё изощренное обаяние, пристроиться на работу к другому олуху, вроде Романченко. Спешка ее сгубила. Не. Справилась. С. Управлением. Прямо как в журнале «Водораздел». Сгубила-то Малахитову спешка, да только спешила она из-за него, Васнецова. «А так у нее есть прямой виновник — ты». Васнецов достал заначенную пачку сигарет и откупорил коньяк. Всё равно ему сегодня не спать. Закурив, продолжил мерить шагами линолеум, нет-нет да и поглядывая в окно на соседний дом. Бутылка коньяка опустела на треть, и Васнецов постепенно успокаивался, а потом в одном из окон квартиры Малахитовой зажегся свет.