Это было под утро в тумане

Васнецов поперхнулся. Шквальный ветер, утихший ненадолго, мгновенно усилился с места в карьер. С первобытным воем непогода закусила удила и взялась за пригород по-настоящему. Машины заголосили все одновременно испуганным хором. В туманящихся сумерках с неба хлестнули первые струи дождя. Из-за деревьев напротив дома Сотченских вынесло по земле кусок пестрой материи, насквозь мокрый. Васнецов судорожно ухватился за подлокотники кресла. Он вспомнил, где в последний раз видел эти причудливо-бессмысленные ромбики и квадратики. На шее у Малахитовой. Кокетливый такой платочек. Пока они обсуждали, каких сюрпризов следует ждать от госпожи Малахитовой, сюрприз уже был здесь. Штормовое предупреждение не помешало Малахитовой прийти за своим бывшим директором.

— Передумал, — выговорил Васнецов почему-то распухающим во рту языком. — Буду спать наверху.

— Ну… — Игорь взглянул на него и замер изумленно. Васнецова колотила крупная дрожь, а на лице выступили капли пота. Напуганный до полуобморока Васнецов — это надо же… — Валентин, что случилось?

— Она там, — ответил Васнецов, указывая рукой в окно. — Вон, платок ее валяется.

Сотченский чертыхнулся и быстро вышел в прихожую, сорвав с вешалки кожаную куртку. «Игорь, вернись, не вздумай!», просипел ему вслед Васнецов, но тот уже исчез за дверью. Не колеблясь ни секунды, он покинул безопасный дом и отправился туда, где бушующий ветер глушит шаги, и где увидеть КОГО-ТО можно, лишь натолкнувшись на него сослепу. А он, Васнецов, прилип к этому проклятому креслу. Ему (который, зажав ладонью кровящую колотую рану в животе, орал в озверелые рожи погранцов: «Ррррроттааааа! Ну-ка отставить!») не хватило духу пойти вместе со своим товарищем. В грязно-белой мути госпожа Малахитова проскользнет мимо Сотченского. Или просто оставит его в своем временном укрытии с перекушенным горлом.

— А это — кто кого, — пробормотал Васнецов. (В их кругу поговаривали, что смерть той женщины Сотченский подстроил сам же. Убил ее холодом. Не то из ревности, не то из мести).

Хрустнув гравием на каблуках, Игорь аккуратно защелкнул замок и повесил куртку обратно. С нее тут же натекла на пол вода.

— Не было там никого, — сочувственно сказал он, проходя в комнату. — Да и негде ей там встать, твоей Малахитовой — липы к ограде вплотную растут. Хотел я посмотреть на твой кошмар, прикинуть, из чего он состоит, но не сложилось… Да-а-а… — продолжал он, хлопнув Васнецова по плечу. — Крепко тебе башню снесло. Баба очень сильная.

— Что и требовалось доказать… Видел бы ты, как она меня прессовала! Блин, паралич у меня, что ли, — Васнецов забарахтался в кресле.

— Развезло тебя с трех рюмок. Еще бы — если сутками не жрать и не спать… Иди-ка ты, действительно, наверх, нечего внизу кантоваться. У меня там DVD есть, поставь себе смешное что-нибудь. Знаешь, чего боится страх? Смеха твоего. «Смеяться в лицо страху» — это не громкие слова, старичок. Это — способ выживания.

Послушавшись совета, Васнецов, прежде чем лечь, поставил в проигрыватель диск с подборкой каких-то допотопных комедий. Но погрузился в сон еще до того, как прошли вступительные титры «Жандарма в Нью-Йорке».

А на первом этаже Игорь Сотченский, отбросив штору, следил за удаляющейся по улице женщиной. Она подобрала с тротуара мокрый платок и зашагала к центральным воротам комплекса. Спряталась она не за липами, а просто прижалась к одной из них, каким-то чудом слившись с древесной корой. Но еще большее чудо — что он не увидел ее с двух шагов.

И, пожалуй, не стоит рассказывать об этом Васнецову. У человека и так уже с головой непорядок. Сотченский позвонил на КПП, но дежурный охранник бодро отрапортовал, что никакие посторонние женщины на территорию или с нее сегодня не проходили. «По заборам-то лазить мы все умеем», — подумал Сотченский. Но предположение показалось ему притянутым за уши.