Фандом: Ориджиналы. Скромный студент кафедры искусства, он ищет во Флоренции съемную комнату, чтобы не жить в общаге. Американский агент разведывательного бюро, прибывший в Италию в тот же день по делам, приказывает подручному найти любое койко-место на ночь. Их столкновение в одном помещении кажется идиотским стечением обстоятельств, не более. Но чем дольше мальчишка будет находиться рядом со странным заокеанским гостем, тем сильнее его будут заражать сомнения о том, что вокруг закрутилась какая-то чертовщина.
237 мин, 10 сек 10402
— Ты омерзителен, — он снова поднял кулаки, но быстро опустил. — Я не знаю что! Сделай исключение из своего гнусного правила и сотвори… чудо.
— Чудо, — я насмешливо подул на его лицо и превратил воздух в три язычка пламени. — Вот тебе чудо. А теперь говори точнее. Терпеть не могу ваши сопли и незнание собственных желаний.
— Проведи с ним ночь. Целую ночь, без остатка. Дай ему тепло, — заметно было, каким усилием он ломает себе хребет, чтоб произнести это. Перекосился весь. — Дай то, что он попросит. То, о чем промолчит, но о чем ясно скажут его глаза. Не оставляй его одного, когда… когда все закончится, — он споткнулся на слове, и в один момент я увидел, насколько он дик, беспомощен и глуп. Бесполый ангел, не ведающий чувственности, рожденный человеком, но не пробужденный Богом от спячки детства. Ты помнишь, кем был в небесах, но ты никем не стал на земле. И длинный ирокез — лишнее доказательство твоей неопределенности. Моего мальчика влечет к тебе инстинктивно, но что делать с ним — ты знаешь лишь понаслышке. Боишься. Зато знаю я. И делаю.
— И ты позволишь мне овладеть им, твоим драгоценным Ла? На всю ночь? — я давлю на его больной мозоль, не столько садизм, сколько острая необходимость удостовериться до конца. — Задрать его длинные ноги выше головы, связать, обездвижить, заткнуть рот, разорвать белую кожу ногтями, клыками, возможно, ножом. Я не знаю, в каком настроении вернусь к полуночи. Буду голоден. Или очень голоден. Ты меня слышишь?
Клайд не шелохнулся. Его губы обескровились и прошептали только:
— Не беспокойся. Твоя ненависть взаимна. И не старайся: я уже представил все лучше тебя. Сделаешь, что хочешь, но останешься с ним. По рукам?
Я протянул правую руку. Он слабо пожал ее и ушел с балкона.
— Стой. Мы обсудили лишь мою часть, — я вырос перед ним, преградив входную дверь. — Твоя очередь, Клайд. И я хочу знать сейчас.
— Доменико Манчини, которого ты сгноишь за решеткой — какой-то человек, живущий с моей матерью. У меня нет отца. Я не признаю его. Мне все равно, что с ним случится.
— Ты лжешь, Клайд, — голос стал необычайно мягким. Люблю, когда они лгут. И я медленно обволакиваю его взглядом своего брата. — Лжешь без запинки. Глаз не отводишь. И не краснеешь. Но при бартере мы договаривались о правде. Что вас поссорило?
— Чудо, — я насмешливо подул на его лицо и превратил воздух в три язычка пламени. — Вот тебе чудо. А теперь говори точнее. Терпеть не могу ваши сопли и незнание собственных желаний.
— Проведи с ним ночь. Целую ночь, без остатка. Дай ему тепло, — заметно было, каким усилием он ломает себе хребет, чтоб произнести это. Перекосился весь. — Дай то, что он попросит. То, о чем промолчит, но о чем ясно скажут его глаза. Не оставляй его одного, когда… когда все закончится, — он споткнулся на слове, и в один момент я увидел, насколько он дик, беспомощен и глуп. Бесполый ангел, не ведающий чувственности, рожденный человеком, но не пробужденный Богом от спячки детства. Ты помнишь, кем был в небесах, но ты никем не стал на земле. И длинный ирокез — лишнее доказательство твоей неопределенности. Моего мальчика влечет к тебе инстинктивно, но что делать с ним — ты знаешь лишь понаслышке. Боишься. Зато знаю я. И делаю.
— И ты позволишь мне овладеть им, твоим драгоценным Ла? На всю ночь? — я давлю на его больной мозоль, не столько садизм, сколько острая необходимость удостовериться до конца. — Задрать его длинные ноги выше головы, связать, обездвижить, заткнуть рот, разорвать белую кожу ногтями, клыками, возможно, ножом. Я не знаю, в каком настроении вернусь к полуночи. Буду голоден. Или очень голоден. Ты меня слышишь?
Клайд не шелохнулся. Его губы обескровились и прошептали только:
— Не беспокойся. Твоя ненависть взаимна. И не старайся: я уже представил все лучше тебя. Сделаешь, что хочешь, но останешься с ним. По рукам?
Я протянул правую руку. Он слабо пожал ее и ушел с балкона.
— Стой. Мы обсудили лишь мою часть, — я вырос перед ним, преградив входную дверь. — Твоя очередь, Клайд. И я хочу знать сейчас.
— Доменико Манчини, которого ты сгноишь за решеткой — какой-то человек, живущий с моей матерью. У меня нет отца. Я не признаю его. Мне все равно, что с ним случится.
— Ты лжешь, Клайд, — голос стал необычайно мягким. Люблю, когда они лгут. И я медленно обволакиваю его взглядом своего брата. — Лжешь без запинки. Глаз не отводишь. И не краснеешь. Но при бартере мы договаривались о правде. Что вас поссорило?
Страница 36 из 66
