file#5: День рождения капитана Хикса

Петр прислушался к своим чувствам. Сейчас он в роли предателя, кажется. Нет, увольте. Не был он душой с Верховным правителем, и вся эта затея — воевать с собственным народом — ему была противна и мерзка. Он преследовал золото с того самого времени, как произошло вскрытие казенных хранилищ, когда желтый металл стали растаскивать стервятники, что рвали труп Российской Империи. Если бы не золото для «Ежевики», то он бы давно перешел на сторону к большевикам, стал бы военспецом. Крови на его руках не было, и совесть была чиста.

«Уйду, прямо сейчас. Не в Иркутске, как планировал… — вдруг решил Петр. Ему смертельно обрыдли эти чешские рожи и самодовольные» спасители отечества«отечественного разлива. — Как только все закончится, спрыгну с поезда и уйду в тайгу. Эх, жаль с Ульгэром не договорился раньше… он бы не дал пропасть. Ладно, отмахаю назад по шпалам, вроде бы деревеньку какую-то проезжали. За ночь дойду».

Через некоторое время, как и обещал господин Родригес, пена вдруг стала сама по себе отваливаться большими хлопьями, как бы кипеть и испаряться, но без нагрева и какого-либо запаха. Вскоре колеса были полностью чисты.

— Трогайте, трогайте, господа, из этого чертового места! — подскочил к ним полковник Ягайло, потрясая маузером. — Дайте же свисток, машинист!

Паровоз свистнул, в вагоны полезли люди.

Петр забрался в будку тоже, взялся за ручку шуровки, готовый открывать ее по надобности.

— Вот что это было-то? — недоуменно спросил его Федор, позабыв держать образ холодного нейтралитета.

— Плевок пришельцев из космоса, — ответил ему Васильев.

Федор бросил на него взгляд, ничего не поняв и поэтому ничего не ответив.

— А кто такие пришельцы? — спросил Паша.

— Да болтаю я, — ухмыльнулся Петр. — Ну, готов кидать? Открываю!

Назначение этого вагона Жакую тоже понять было совсем нетрудно — безусловно, это — камбуз.

Сразу после входа начинался небольшой темный и холодный тамбур, заставленный каким-то барахлом и поленьями дров и заканчивающийся дверью, открыв которую, Жакуй оказался на самой кухне.

Солнце как раз зависло над горизонтом красноватым зимним шаром и излучало достаточно света, чтобы различать все, что находилось внутри — длинный стол вдоль левой стены вагона, немалых размеров чугунную печь, на которой сейчас громоздились сразу четыре котла, из-под крышек которых выходил пар. Рядом стояла немаленькая кадка с углем, чуть правее поленница и топор. По закопченным, темным стенам шли многочисленные полки, забитые кухонной утварью.

На кухне находились трое человек. Повар — его выдавала белая, относительно чистая поварская двубортная куртка и профессиональный колпак на голове, — орудовал ножом у разделочной доски. Двое других, напялившие поверх обычной, выцветшей солдатской формы замызганные фартуки, вероятно, были присланы на кухню в помощь. Они сидели на грубых табуретах и что-то резали в стоящие перед ними ведра.

Судя по тому, как отвисли их челюсти, троица не ожидала появления такого эксцентричного субъекта, как Жакуй, но котофурри не дал им опомниться — на пол полетела последняя усыпляющая бомбочка, она издала «пш-ш-ш», и все трое работников дружно повалились на пол, как марионетки, у которых одним движением отсекли удерживающие нити.

Предупреждая случайное ранение, одного из них Жакуй успел придержать и выхватить нож, которым тот резал корнеплоды.

— Родригес, Джакобо! Ты как там? — вызвал он стармеха. — Я уже в последнем вагоне перед грузовым.

— Небольшая задержка, буду на крыше через пару минуток… — ответил Родригес, и Жакую показалось, что тот действительно сильно занят, как бывает занят тяжелоатлет, удерживающий штангу на плечах перед рывком вверх.

Котофурри, пользуясь паузой, осмотрелся. Его внимание привлек подрагивающий нежными лепестками голубого бензинового пламени лотос, расцветший над настоящим, сверкающим латунью, примусом.

Такие штуки он видел в некоторых дальних мирах с низким технолевелом, но богатых углеводородами. Теперь он понял, что за последние несколько тысяч лет дизайн этого изделия совсем не изменился.

На примусе находилась небольшая чугунная сковорода, на которой аппетитно шкворчало колечко колбасы.

Жакуй невольно облизнулся и сглотнул. Внутри себя он ощутил начало схватки между двумя соперниками — совестью и аппетитом. Бой продлился недолго: на десятой секунде совесть была повержена нокаутом.

Котофурри схватил вилку и наколол колбаску, одновременно стараясь выключить огонь. Но примус вдруг выпустил длинную струю красного, коптящего пламени и чуть не поджег висящие под потолком пучки сухих трав.

Как раз в это время с той стороны, откуда пришел Жакуй, ввалились двое солдат и с ними, судя по форме, унтер-офицер.

— Вот он, роштак! Осторожно, я стреляю! — заорал унтер — толстяк с залысинами.

Он выхватил оружие из кобуры и принялся палить, нервно дергая рукой, будто помогая пуле вылетать из ствола. Дистанция до противника всего три — четыре шага, поэтому промах был почти невозможен.