Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
331 мин, 24 сек 9743
— Что ж, был поручик Васильев, а станет заводской мастер Владимир Салов, — вздохнул Петр Николаевич. — Такие времена…
Калуга была погружена во мрак, лишь кое-где в щели неплотно задернутых штор пробивался свет свечи или керосиновой лампы. В конце ноября вдруг случилась оттепель, днем все текло и капало. К вечеру прихватило морозцем, но каша на дорогах замерзать не торопилась. Шлепая по этой жиже на улице Георгиевской и приглушенно ругаясь, когда нога попадала во что-то особо липкое, шли Васильев и Кукуев.
— Вот он, дом, — остановился Васильев перед, казалось, нежилым строением. За штакетником темнело небольшое деревянное здание, с мансардой и маленьким палисадником под закрытыми ставнями окнами.
— Точно он здесь живет? — Иван вопросительно посмотрел на Петра. — Такое ощущение, что тут никого нет.
— Сейчас узнаем, — Васильев подошел к двери и постучал. Подождал две минуты. В доме царила тишина. Васильев постучал громче и настойчивее.
Погодив еще пару минут, озадаченные посетители хотели уже уйти, как вдруг в темноте сеней предательски загремело упавшее ведро. Петр и Иван переглянулись — значит, все же внутри дома кто-то находился.
Петр забарабанил снова.
— Эй, хозяева! Откройте, не бойтесь! Мы свои, — стараясь сдерживать голос, почти прошептал он. Кричать на улице в такое время было неуместно. В городе было и так неспокойно. Где-то раздавались трели свистков и изредка — выстрелы.
— Кто там? — раздался из-за добротно сколоченного полотна двери неуверенный и испуганный женский голос. — Какие свои?
— Меня зовут… Владимир, — слегка запнувшись на произнесении своего нового имени, ответил Петр, — а моего друга — Иван. Мы поклонники научного таланта Константина Эдуардовича. Я летчик, авиатор. Читал его работы по цельнометаллическому дирижаблю…
Неуверенно проскрипел отодвигающийся засов, и звякнула щеколда.
— Маску выруби! — прошипел напарнику Петр.
— Чего? — не понял Иван.
— Маску, испугаешь же…
Иван поспешно выключил маску вакханина.
В приоткрытом проеме появилась закутанная в теплые вещи немолодая женщина. Лицо её, и так из-за характерной формы бровей выглядящее слегка печальным, сейчас осунулось и хранило отпечаток случившейся беды. В руке женщина держала керосиновую лампу с высоким и тонким закопченным стеклом.
Посветив на лица Петра и Ивана, она, чуть поколебавшись, распахнула дверь и посторонилась, бросив им приглушенным голосом, так говорят на похоронах или в церкви:
— Проходите, господа… товарищи.
Иван и Петр вошли в дом, не разуваясь, протопали по длинной вязаной из тряпичных лент дорожке и присели на табуреты у пустого, но все же накрытого скатертью стола. Иван с интересом принялся рассматривать здоровенный иконостас в углу, приняв его за выключенный сейчас неизвестный ему прибор связи. Иконостас освещался маленьким огоньком в свисающей на цепочке лампе.
Сама хозяйка села напротив, поставив лампу на стол, и слегка подкрутила фитиль, чтобы стало светлее.
— Люба, выходи, не бойся, — позвала она.
Открылась другая дверь, и в комнату вошла женщина чуть старше средних лет, так же, как и первая, тепло укутанная и подпоясанная серым и на вид очень теплым вязаным платком. В доме было прохладно, видимо, женщины экономили дрова.
— Это Любовь Константиновна, наша старшая дочь, — представила её пожилая дама. — Меня зовут Варвара Евграфовна, я супруга Константина Эдуардовича, — и обращаясь к дочери: — Любочка, поставь кипяточку. Гости же в доме.
— Очень приятно, — поклонился Петр, Иван последовал его примеру. Они коротко представились. — А где сам Константин Эдуардович? У нас к нему есть дело…
— Константина Эдуардовича… — тут Варвара Евграфовна не выдержала и всхлипнула, быстрым, привычным движением промокнув слезу скомканным платком. — Нет его здесь. Забрали. В ЧеКа. Семнадцатого числа. На мой день рождения как раз… Пришли пятеро, в шинелях, матерились. Бумаги мужа взяли, картошки мешок экросп… экспор… экспроприировали. Костю забрали… прямо из-за стола…
— Куда забрали? — переспросил Иван. — За что забрали?
— За дворянское происхождение. Я тоже требующий разъяснения «подрывной элемент» — дочь священника. А Костю в ЧеКа, да не в местное, в Москву увезли, на Лубянку. За что?! За что?! — Варвара закрыла лицо обеими ладонями. — Он жизнь только науке отдавал, с детишками в школе возился и со своими железками еще и деревяшками… Ох, горе-то какое! — хозяйка опять беззвучно зарыдала, мелко сотрясая плечами.
— Мама, перестань плакать! — сказала Люба, которая уже разожгла керогаз и взгромоздила на него медный чайник. — Папа обязательно вернётся.
— Да, дочка, хорошо. — Варвара Евграфовна взяла себя в руки. — Константина уже нет десять дней. Не знаю, жив ли он еще, прости меня Господи! К арестованным не пускают никого.
— Так, — сказал Васильев. Он встал, решительно смяв в руке картуз. — Все ясно. Постараемся как-нибудь вам помочь, уважаемая Варвара Евграфовна. Честь имею.
Калуга была погружена во мрак, лишь кое-где в щели неплотно задернутых штор пробивался свет свечи или керосиновой лампы. В конце ноября вдруг случилась оттепель, днем все текло и капало. К вечеру прихватило морозцем, но каша на дорогах замерзать не торопилась. Шлепая по этой жиже на улице Георгиевской и приглушенно ругаясь, когда нога попадала во что-то особо липкое, шли Васильев и Кукуев.
— Вот он, дом, — остановился Васильев перед, казалось, нежилым строением. За штакетником темнело небольшое деревянное здание, с мансардой и маленьким палисадником под закрытыми ставнями окнами.
— Точно он здесь живет? — Иван вопросительно посмотрел на Петра. — Такое ощущение, что тут никого нет.
— Сейчас узнаем, — Васильев подошел к двери и постучал. Подождал две минуты. В доме царила тишина. Васильев постучал громче и настойчивее.
Погодив еще пару минут, озадаченные посетители хотели уже уйти, как вдруг в темноте сеней предательски загремело упавшее ведро. Петр и Иван переглянулись — значит, все же внутри дома кто-то находился.
Петр забарабанил снова.
— Эй, хозяева! Откройте, не бойтесь! Мы свои, — стараясь сдерживать голос, почти прошептал он. Кричать на улице в такое время было неуместно. В городе было и так неспокойно. Где-то раздавались трели свистков и изредка — выстрелы.
— Кто там? — раздался из-за добротно сколоченного полотна двери неуверенный и испуганный женский голос. — Какие свои?
— Меня зовут… Владимир, — слегка запнувшись на произнесении своего нового имени, ответил Петр, — а моего друга — Иван. Мы поклонники научного таланта Константина Эдуардовича. Я летчик, авиатор. Читал его работы по цельнометаллическому дирижаблю…
Неуверенно проскрипел отодвигающийся засов, и звякнула щеколда.
— Маску выруби! — прошипел напарнику Петр.
— Чего? — не понял Иван.
— Маску, испугаешь же…
Иван поспешно выключил маску вакханина.
В приоткрытом проеме появилась закутанная в теплые вещи немолодая женщина. Лицо её, и так из-за характерной формы бровей выглядящее слегка печальным, сейчас осунулось и хранило отпечаток случившейся беды. В руке женщина держала керосиновую лампу с высоким и тонким закопченным стеклом.
Посветив на лица Петра и Ивана, она, чуть поколебавшись, распахнула дверь и посторонилась, бросив им приглушенным голосом, так говорят на похоронах или в церкви:
— Проходите, господа… товарищи.
Иван и Петр вошли в дом, не разуваясь, протопали по длинной вязаной из тряпичных лент дорожке и присели на табуреты у пустого, но все же накрытого скатертью стола. Иван с интересом принялся рассматривать здоровенный иконостас в углу, приняв его за выключенный сейчас неизвестный ему прибор связи. Иконостас освещался маленьким огоньком в свисающей на цепочке лампе.
Сама хозяйка села напротив, поставив лампу на стол, и слегка подкрутила фитиль, чтобы стало светлее.
— Люба, выходи, не бойся, — позвала она.
Открылась другая дверь, и в комнату вошла женщина чуть старше средних лет, так же, как и первая, тепло укутанная и подпоясанная серым и на вид очень теплым вязаным платком. В доме было прохладно, видимо, женщины экономили дрова.
— Это Любовь Константиновна, наша старшая дочь, — представила её пожилая дама. — Меня зовут Варвара Евграфовна, я супруга Константина Эдуардовича, — и обращаясь к дочери: — Любочка, поставь кипяточку. Гости же в доме.
— Очень приятно, — поклонился Петр, Иван последовал его примеру. Они коротко представились. — А где сам Константин Эдуардович? У нас к нему есть дело…
— Константина Эдуардовича… — тут Варвара Евграфовна не выдержала и всхлипнула, быстрым, привычным движением промокнув слезу скомканным платком. — Нет его здесь. Забрали. В ЧеКа. Семнадцатого числа. На мой день рождения как раз… Пришли пятеро, в шинелях, матерились. Бумаги мужа взяли, картошки мешок экросп… экспор… экспроприировали. Костю забрали… прямо из-за стола…
— Куда забрали? — переспросил Иван. — За что забрали?
— За дворянское происхождение. Я тоже требующий разъяснения «подрывной элемент» — дочь священника. А Костю в ЧеКа, да не в местное, в Москву увезли, на Лубянку. За что?! За что?! — Варвара закрыла лицо обеими ладонями. — Он жизнь только науке отдавал, с детишками в школе возился и со своими железками еще и деревяшками… Ох, горе-то какое! — хозяйка опять беззвучно зарыдала, мелко сотрясая плечами.
— Мама, перестань плакать! — сказала Люба, которая уже разожгла керогаз и взгромоздила на него медный чайник. — Папа обязательно вернётся.
— Да, дочка, хорошо. — Варвара Евграфовна взяла себя в руки. — Константина уже нет десять дней. Не знаю, жив ли он еще, прости меня Господи! К арестованным не пускают никого.
— Так, — сказал Васильев. Он встал, решительно смяв в руке картуз. — Все ясно. Постараемся как-нибудь вам помочь, уважаемая Варвара Евграфовна. Честь имею.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 67 из 96
