Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
331 мин, 24 сек 9746
— Ого, и это еще не полный список читерских приемчиков! — поделилась Ежевика своим мнением после беглого ознакомления. — Какая занятная штучка!
— Вообще-то, — кашлянул в кулак Жакуй, — насколько я в курсе, такие методы считаются незаконными, уважаемая хозяйка. Так что лучше их использовать, если вообще использовать, только тогда, когда есть уверенность, что поблизости не околачивается космическая полиция.
Ежевика кивнула, показав, что слова Жакуя ею услышаны.
— Но каков старый лис Форд! — пробормотал котофурри себе под нос. — Теперь понятно, как тогда нам удалось втюхать ржавый хлам Главному Генералиссимусу планеты Фалефа-Афитафита…
Ежевика как раз заканчивала чтение, когда в рубку ввалились Васильев и Кукуев. Кратко рассказав о своих приключениях, они поделились проблемой — знаменитого ученого, теоретика космонавтики забрали в ЧК, на Лубянку. Без этого человека дорога к звездам у землян могла стать намного длиннее.
— Надо его вытащить из тюрьмы, разнести там все в клочья и свалить на катере… — горячился Иван.
— А свидетели?
— Усыпим каким-нибудь газом…
— Угу, — покивала головой Ежевика. — Годный план, шкипер! Давай уже сразу посадим корабль на Красной площади, объявим себя богами и потребуем, чтобы власти отпустили ученого.
— Но что же делать? — Иван нервно взъерошил волосы. — Нам удалось узнать, что это за место, Лубянка. Ежевика, не хочу тебя расстраивать, но недоброе это место. Страшное.
— Жакуй, много ли космических полицейских околачивается в этом секторе? — почему-то спросила Ежевика.
— Ни одного, уважаемая хозяйка, — невозмутимо ответил тот. — До появления галактической полиции здесь еще три тысячи лет.
— Тогда пришло самое время проверить действенность читерских приемчиков покойного Форда, — улыбнулась Ежевика ничего не понимающим Ивану и Васильеву-Салову. Толстые стены, тяжелые портьеры, массивная мебель. Настольная лампа под зеленым абажуром освещала разложенные на зеленом сукне листы бумаги, исписанные косым, беглым почерком, стопки картонных папок, безмолвного свидетеля многих государственных тайн — представительный чернильный прибор — и мраморное, тяжелое, как британский «Mark-V», пресс-папье.
Шторы были задернуты, и непонятно что на улице — день или ночь, но солидные, мерно тикающие напольные часы работы англичанина Джошуа Мьюслея явно указывали, что время близится к полуночи.
Лысый коренастый человек в «тройке» и темно-малиновом галстуке с белой искрой, слегка сгорбившись и близоруко прищурившись, читал последний номер«Коммунара». В отдельных местах он вскидывал голову, выставляя вперед клин бородки, что-то бормотал и тут же отчеркивал красным карандашом те строки, что обратили его внимание.
— Это положительно писал недоумок! — закончив разбирать статьи, умело интонируя, словно играя на публику, проговорил он и, все больше распаляясь и оттого всё заметнее картавя, добавил: — Левацкие нигилистические выступления пролеткультовцев препятствуют изоляции реакционных элементов профессуры, переходу демократической его части к более тесному сотрудничеству с Советской властью!
Легко можно было представить, что он говорит это не в пустом и полутемном кабинете, а на митинге.
Отбросив в сторону газету и игнорируя специальный колокольчик, человек резким движением поднялся и отправился к двери. Горло пересохло, и он хотел потребовать чаю.
— Если так пойдет дальше, нас всех перевешают на вонючих веревках! — добавил он уже на ходу.
Но не успел он взяться за массивную дверную ручку, как на столе резко и требовательно зазвонил телефон.
Человек сорвал трубку и бросил скороговоркой:
— Левин у аппарата. Слушаю.
В трубке щелкнуло, и неожиданно из динамика раздался задорный молодой голосок, принадлежащий явно представительнице прекрасной части человечества:
— Доброй ночи, Владимир Ильич! Извините за поздний звонок…
Ильич удивился, но доброжелательно ответил:
— Здравствуйте! Товарищ…
— Ежевикина, товарищ Левин. Председатель комитета корабельного союза молодежи… — в трубке что-то затрещало, но связь тут же восстановилась. — … Корабля. Сейчас в Москве проездом, считайте, что мне чудом удалось дозвониться до вас, Владимир Ильич.
Председатель Совнаркома ненадолго замер. Интересно, а как это ей удалось дозвониться? Кто соединил с ним незнакомку, минуя бюро и внутренний коммутатор в самом Кремле?
— Вообще-то, — кашлянул в кулак Жакуй, — насколько я в курсе, такие методы считаются незаконными, уважаемая хозяйка. Так что лучше их использовать, если вообще использовать, только тогда, когда есть уверенность, что поблизости не околачивается космическая полиция.
Ежевика кивнула, показав, что слова Жакуя ею услышаны.
— Но каков старый лис Форд! — пробормотал котофурри себе под нос. — Теперь понятно, как тогда нам удалось втюхать ржавый хлам Главному Генералиссимусу планеты Фалефа-Афитафита…
Ежевика как раз заканчивала чтение, когда в рубку ввалились Васильев и Кукуев. Кратко рассказав о своих приключениях, они поделились проблемой — знаменитого ученого, теоретика космонавтики забрали в ЧК, на Лубянку. Без этого человека дорога к звездам у землян могла стать намного длиннее.
— Надо его вытащить из тюрьмы, разнести там все в клочья и свалить на катере… — горячился Иван.
— А свидетели?
— Усыпим каким-нибудь газом…
— Угу, — покивала головой Ежевика. — Годный план, шкипер! Давай уже сразу посадим корабль на Красной площади, объявим себя богами и потребуем, чтобы власти отпустили ученого.
— Но что же делать? — Иван нервно взъерошил волосы. — Нам удалось узнать, что это за место, Лубянка. Ежевика, не хочу тебя расстраивать, но недоброе это место. Страшное.
— Жакуй, много ли космических полицейских околачивается в этом секторе? — почему-то спросила Ежевика.
— Ни одного, уважаемая хозяйка, — невозмутимо ответил тот. — До появления галактической полиции здесь еще три тысячи лет.
— Тогда пришло самое время проверить действенность читерских приемчиков покойного Форда, — улыбнулась Ежевика ничего не понимающим Ивану и Васильеву-Салову. Толстые стены, тяжелые портьеры, массивная мебель. Настольная лампа под зеленым абажуром освещала разложенные на зеленом сукне листы бумаги, исписанные косым, беглым почерком, стопки картонных папок, безмолвного свидетеля многих государственных тайн — представительный чернильный прибор — и мраморное, тяжелое, как британский «Mark-V», пресс-папье.
Шторы были задернуты, и непонятно что на улице — день или ночь, но солидные, мерно тикающие напольные часы работы англичанина Джошуа Мьюслея явно указывали, что время близится к полуночи.
Лысый коренастый человек в «тройке» и темно-малиновом галстуке с белой искрой, слегка сгорбившись и близоруко прищурившись, читал последний номер«Коммунара». В отдельных местах он вскидывал голову, выставляя вперед клин бородки, что-то бормотал и тут же отчеркивал красным карандашом те строки, что обратили его внимание.
— Это положительно писал недоумок! — закончив разбирать статьи, умело интонируя, словно играя на публику, проговорил он и, все больше распаляясь и оттого всё заметнее картавя, добавил: — Левацкие нигилистические выступления пролеткультовцев препятствуют изоляции реакционных элементов профессуры, переходу демократической его части к более тесному сотрудничеству с Советской властью!
Легко можно было представить, что он говорит это не в пустом и полутемном кабинете, а на митинге.
Отбросив в сторону газету и игнорируя специальный колокольчик, человек резким движением поднялся и отправился к двери. Горло пересохло, и он хотел потребовать чаю.
— Если так пойдет дальше, нас всех перевешают на вонючих веревках! — добавил он уже на ходу.
Но не успел он взяться за массивную дверную ручку, как на столе резко и требовательно зазвонил телефон.
Человек сорвал трубку и бросил скороговоркой:
— Левин у аппарата. Слушаю.
В трубке щелкнуло, и неожиданно из динамика раздался задорный молодой голосок, принадлежащий явно представительнице прекрасной части человечества:
— Доброй ночи, Владимир Ильич! Извините за поздний звонок…
Ильич удивился, но доброжелательно ответил:
— Здравствуйте! Товарищ…
— Ежевикина, товарищ Левин. Председатель комитета корабельного союза молодежи… — в трубке что-то затрещало, но связь тут же восстановилась. — … Корабля. Сейчас в Москве проездом, считайте, что мне чудом удалось дозвониться до вас, Владимир Ильич.
Председатель Совнаркома ненадолго замер. Интересно, а как это ей удалось дозвониться? Кто соединил с ним незнакомку, минуя бюро и внутренний коммутатор в самом Кремле?
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 69 из 96
